По ощущениям, в голове прояснилось, впервые после нападения в Доме Лефт. Плечо и шея ныли, но без той дергающей боли. Инлиска средних лет сидела у ее койки с зеленой шкатулкой в руках. Свет давала пара свечей в стеклянном коробе на столе. Элейна не сразу вспомнила, где она и как сюда попала.

– Еще греет? – спросила женщина.

Элейна до этого слышала ее имя. Эрья.

– Да, – произнесла Элейна, дотягиваясь до плеча и шеи. Там был намотан толстый бинт, и под ним чувствовалось тепло.

– Жар пока остался, но гниение мы убрали. Насчет припарки не волнуйся. Вечером приду и поменяю, как закончу работать. До тех пор пей побольше воды, пока моча совсем не очистится, и как можно больше спи.

Элейна кивнула, ощущение трущего скрежета под кожей оказалось не таким сильным. Оно не исчезло, но ощутимо уменьшилось.

Пока Эрья собирала содержимое шкатулки, пододвигала к постели бочонок с водой и готовилась уйти, Элейна вытянулась на спине.

– Мне приснилось, будто у меня под кожей червяки. И я вытаскивала их по одному. Не знаю, что этот сон означает.

– Обычный сон, – сказала Эрья. – Не значат сны ни черта.

Ее комната была небольшой. Стены сложены из обожженного кирпича со вставленными через промежутки железными крючьями толщиной с ее запястье. Каменный пол покрывал свежий тростник, койка – грубая холстина на раме из дерева и железа. Выходила Эрья через кирпичную арку, без двери и даже без занавески, намекавшей бы на личное пространство, – только поперек на высоте талии была натянута железная цепь. Мир Элейны состоял нынче из этой комнаты, широкого, но низкого коридора за ней и укромной ванной, где холодная вода поступала из трубы в стене и сливалась через пол – одно устройство служило одновременно уборной и душем. Порой из глубины залов доносилось эхо чьих-то голосов.

Она сознавала, что ей следовало бояться, но поначалу на глубокие переживания не было сил, а по ходу того, как один бессолнечный день перетекал в другой, пропало и всякое понимание, неделю она здесь или месяц, Элейна почти что свыклась со своим положением. Ее могли убить, но не убили. Стоило предположить, что им этого не хотелось.

Воспоминания о своем появлении в этих тайных покоях были отрывочными. Она помнила, как лежала в церковном приделе, боль в шее и плече ползла вверх по спирали, а лихорадка размывала границу между дремотой и бредовым кошмаром. Мужской голос отвечал ей что-то про Гаррета. После же цепь событий прерывалась. Помнилось, как ее несли на открытых носилках и капли дождя стучали по лицу. Ей было одновременно и холодно, и очень жарко. Она запомнила, как кто-то кричал, и темный переулок с потайной лестницей, ведущей вниз, в землю. Еще там была ее мать, облаченная в старомодный саван, как на древней гравюре. Отсюда Элейна вывела умозаключение, что этим отрывкам можно было доверять не во всем.

В себя она пришла здесь, на койке, в этой комнате, и Эрья обрабатывала ее сломанное плечо. Эрья и Тетка Шипиха.

Для начала она попыталась сесть. По сравнению с тем, что было раньше, она, несомненно, окрепла. Руку не удалось поднять выше чем до плеча, но все равно это лучше, чем было. При ней не было зеркала, посмотреть, изменился ли кровоподтек на шее, так же как и возможности определить, сколько она уже тут, в подземелье. Наверняка несколько дней, но сколько – было за пределами разумения. Вокруг стояла тишина, и Элейна заставила себя подняться и пересечь комнату в длину десять раз, а потом двадцать. На тридцати ее затрясло, вынуждая сесть обратно на койку. Холст под ней скрипнул, словно приглашая прилечь. Ей надо выздороветь, надо суметь пробраться к отцу и рассказать ему, что случилось. Надо предупредить его. Даже сейчас, в измождении, ее сознание не было затуманено чрез меру. Это вселяло надежду.

Она легла, подложив под голову здоровую руку вместо подушки.