Эрья, удовлетворенно кивнув, отпустила запястья и вновь полезла в шкатулку. Элейна потерла эти отметины, но они глубоко въелись в кожу. Что-то они ей напоминали, что-то не совсем определенное. Фигурки на алтаре? Дразнящее воспоминание маячило совсем рядом, но рассеялось как мираж, стоило ей приблизиться к нему вплотную.

Она выставила руки перед Эрьей.

– А вот это… Что это такое?

Эрья без особого интереса взглянула и пожала плечами:

– На тебе благословение.

– На мне?

– Ага. К тебе прикоснулись боги, – сказала Эрья, и выражение ее голоса очень походило на жалость.

33

С первой оттепелью город переменился. Так бывало каждый год, и каждый год перемена ухитрялась происходить неожиданно. Наступило утро, и оно показалось совсем не таким, как в предыдущие дни. Тот же мороз – даже кусачий, – но с неким предвестьем, будто весь мир сделал вдох, набрав воздуха. Солнце чуть крепче поднажало на город, и после полудня послышался звук, не раздававшийся в Китамаре уже месяцами. Взамен снежной немой тишины или губительного рева ледяного дождя город забормотал сам себе на языке талой воды. Снег, что домовладельцы безуспешно счищали с крыш, начал ронять на булыжники улиц звонкие капельки. Мелкие каменные стоки, прежде покрытые снегом и льдом, зажурчали, как ручейки, устремляясь навстречу Кахону. В проездах и переулках неделями скрытый под снегом мусор с дерьмом вышел наружу уликою старых прегрешений, и стража ходила по улицам, взымая штрафы с любого, кто недостаточно быстро очищал свой внутренний двор.

Зяблики – алые, желтые, синие и оранжевые, – пропавшие с той поры, как воронье спустилось на город прибирать остатки урожая, появились вновь как по мановению уличного фокусника. Немногочисленные деревья, упорно пробивавшие себе путь к свету, чуточку дальше вытягивали свои ветви со смиренными, поникшими листями и намечающимися зелеными бугорками, что потом станут почками, потом цветами, а потом сливами, яблоками или вишнями, если только поздние заморозки не нагрянут и не убьют их.

И за всем этим, точно заметавшийся во сне великан, стонала река. Каждый год люди – обычно дети да глупые юнцы – доверялись пористому льду больше, чем тот заслуживал. Каждый год лишний раз пропускали мимо ушей бормотанье реки те, кто думал, что смогут хотя бы разок еще сходить на тот берег, не уплачивая мостовых сборов. Всяк знал, что воды ее голодны. Когда под такими вот ходоками ломался лед и они пропадали навеки, для их семей это всегда было потрясением и неожиданностью.

Для Гаррета эту пору городского годового цикла наполнили воспоминания о подсчете потерь на складах, об осмотре кораблей, которые во время зимовки в китамарских сараях проходили починку или хотя бы избегали участи быть раздавленными мощью льда. О весенних салатах из сухофруктов и свежих трав, что Сэррия выращивала на подоконниках, собирая ранний урожай. О родителях, устраивавших дома ужины с деловыми партнерами и посещавших собрания гильдий вместе с соперниками. Скоро должны будут наступить именины Вэшша, а немного спустя и его самого. Воспоминания были яркими, живыми и самую малость тоскливыми, потому что теперь они были только воспоминаниями.

От них душе должно было становиться легче.

Они казались улыбкой, прячущей удар ножа.

– В Притечье чтоб у меня смотрел в оба, – сказал Старый Кабан, на этот раз не ему. – Там стоит сцена и есть университет, пивоварни, каналы, но тебя они не должны одурачить. По своей сути Притечье – прихорошившаяся сестренка Долгогорья. Не вздумай довериться ей.

Карриг единожды кивнул, устремляя бдительный взор на другую строну улицы, как будто за углами домов могло скрываться войско головорезов.