– Да, – сказала Элейна. – Так и случилось. Пожар.

– Вы очень храбрая, – сказала ученая, и слова у нее, похоже, закончились. Она поперебирала руками у пояса и вновь огляделась. – Найду кого-нибудь, чтобы перенести вас в ваши покои, хорошо?

– Не надо, – сказала Элейна. – Мне тут отлично.

Мика Элл отрицательно помотала головой, словно Элейна дала неверный ответ учительнице:

– Никаких затруднений. Я сейчас…

Элейна с трудом перевалилась и села. Болело все, от кожи до сухожилий. При движении мешала, трескаясь, запекшаяся кровь. Без глубокого удивления она заметила, что отметки на ее запястьях исчезли.

– У меня тут важные дела. Тем не менее спасибо вам.

– Конечно. Да, да, конечно. – Мика Элл опять поднялась, отвесила поклон и почти уже повернулась спиной. Но затем прервалась: – И все-таки с возвращением! Вас не хватало.

Когда она ушла, Элейна, подождав, собралась с силами и встала. Идти было легче, чем ожидалось, и рассудок, похоже, приходил в порядок, расставляя все по своим местам. Всего несколько шагов до Гаррета, и она почувствовала себя куда более бодрой. Куда больше собой. Как только она улеглась рядом, глаза молодого человека открылись. Смутившись, он осмотрелся вокруг.

– Кто-то забинтовал тебе руку, – заметила она.

– Кто-то мне ее разодрал. – Он вытянул левую, нетронутую конечность. – Эта цела. А где все?

Элейна переплела с ним пальцы.

– Кажется, здесь. Ветер стих, – сказала она, и голос ее надломился.

Она пустила слезу, не сознавая, с чего ей плакать, кроме того, что была переполнена до краев, и всему распиравшему изнутри – страху и облегчению, смущению, ликованию и скорби – надо было выйти наружу, и тело само выбрало такой выход. Она склонила голову, прикрывая глаза, и Гаррет приподнялся, подвигаясь ближе.

– Не бойся, – прошептал он, вливая в ухо живительное тепло своего дыхания.

«Веду себя глупо. Мы победили. Я дома. Нет причин плакать. Не нужно».

– Выпусти из себя. Все хорошо. Здесь можно.

А больше ничего и не требовалось. Что-то отворилось у Элейны в груди, она всхлипнула и, стиснув в кулачках синий плащ, прижалась к Гаррету, словно опять стала ребенком, а он няней, что ее утешала. От слез сперва щипало глаза, потом их стало так много, что они сами смывали себя с век. Когда она подняла голову, другие в зале старательно на нее не смотрели. Они с Гарретом лежали среди толпы, и оказалось, что ей не стыдно ни капельки. Слишком она измучилась, чтобы стыдиться.

В самый тяжкий миг горе, или усталость, или иное безымянное, саднящее чувство подхватило ее, нахлынув с широтой океана, растворяя ее в забытьи. А затем, медленно, постепенно, буря прошла. Она судорожно дышала, прислонившись к Гаррету. Он гладил ее волосы здоровой рукой и мягко нашептывал, словно лелеял домашнего зверька. Элейна чувствовала себя внутри полой, в лучшем из смыслов. Пустота не болит.

Когда она отсела, глаза Гаррета покраснели и сделались влажными, как у нее самой. Элейна и не замечала, что он тоже плакал с ней вместе.

– Странноватый выдался день, да? – произнес он.

– Пожалуй, стоит некоторое время передохнуть, прежде чем повторим его по новой. – Гаррет засмеялся – тепло и вкусно.

Захотелось его поцеловать, только сначала надо было поднакопить сил.

Голос, раздавшийся сзади, был знаком ей не хуже собственного имени, но все равно она не сразу поняла, кто это.

– Прошу простить меня, Элейна.