– Давай, мы опаздываем, – сказал Канниш.

Гаррет кивнул, ответить не хватало воздуха. Лишь прислонился к койке, стащил холщовые портки и бросил их Мауру.

– Офигенный выйдет синяк, – сказал Маур, указывая на кровяные точки вдоль бока Гаррета. – Но нет сомнений, что с болью к тебе придет и глубокая мудрость.

– Не припомню упоминаний про мудрость в бане, когда капитан чуть не разрубил тебя пополам, – сказал Гаррет, натягивая свежие брюки и рубашку, а поверх них синюю накидку. Кожу щипало от пота, и ткань так и норовила прилипнуть.

– Совсем другое дело, – сказал Маур. – Тогда болело у меня. Увидеть философский посыл куда проще, если при этом страдания выпадают на долю другого.

– Звучит философски, но противоречиво. Где мой пояс?

Канниш бросил ему коричневый кожаный пояс, и Гаррет, поймав его одной рукой, застегнул на талии, прицепил поверх ножны и служебный значок. Пока он натягивал сапоги, усталость клонила на койку – к тоненькой подушке и шерстяному, наждачно-грубому одеялу. Пуховая перина и шелковые простыни сейчас уже не привлекали так, как раньше.

– Уже опоздали, – сказал Канниш.

– Вот так оно бывает, – сказал Маур. – Дай человеку послужить на вшивый месяц дольше тебя, так он начнет тебя строить, будто сам чем-то лучше.

– Тебя-то лучше, – сказал Канниш. – Я много месяцев занимался до твоего прихода.

Гаррет встал. Мир вокруг него вдруг поплыл, но только на миг. Он сдернул со стены свой меч, вложил в ножны и сказал:

– Чего это вы двое тут разболтались? Разве мы уже никуда не спешим?

Уже прошло больше недели, как Гаррет принес присягу служить городу и исполнять его законы. У других на вступление приходили родственники и друзья, поздравляя и празднуя. У Гаррета присутствовали только он, капитан да еще Маур, Канниш и дядя Канниша в качестве свидетелей. И после Гаррет не пошел домой. Просто занял выделенную ему койку и заснул. С утра он написал отцу с матерью, рассказав в записке о своем поступке, и дал уличному мальчишке медяк за доставку письма домой. Когда мальчуган вернулся, то сказал, что женщина, по описанию похожая на Сэррию, получила записку и прочитала. Обратного сообщения не отправила. С тех пор каждый день он ждал ответа от отца, дяди Роббсона или Вэшша. Но письма не приходило.

С тех же пор все стало казаться будто ненастоящим. Вставал он до рассвета, ел в казарме полусносный завтрак из вареной крупы и мясной требухи, терпел любую черную работу и неприятные обязанности, которые выпадали ему как самому зеленому новобранцу, а после его день расслаивался на тренировки, лекции от помощника магистрата о законах, коим опорой он должен был являться, и, под конец, на городские дежурства.

Удивляло, что Гаррета так быстро выпустили на улицу. Впрочем, он разбирался в законах и обычаях Китамара не хуже любого, жившего здесь с самого первого вдоха. Иные законы были писаными, иные – нет, и городская стража стояла на защите их всех. Чувствовал ли он, что принимает участие в затянувшемся розыгрыше вместе с друзьями, носил ли синий плащ и бляху словно карнавальный костюм, ожидал ли отчасти, что забава закончится и деловые обязанности в рамках семейной установки отзовут его домой – все равно, проживая день от первого света и глубоко затемно, он вел себя так, будто все по-настоящему. И покамест никто не объявил ему об обратном. Осенняя страда была в разгаре, и улицы полнились людьми. Деревья и плющ расставались с летней зеленью, и светлые часы укорачивались с каждым днем. В середине дня еще было жарко, однако ночи уже неприятно скалились холодом. А может, виной тому было тонкое одеяло.

Как старший в патруле, предписание от капитана получал Канниш, и сегодня они выдвинулись на север.