Парень неохотно поднялся. Начала собираться толпа, образуя круг, точно они разыгрывали короткую пьеску. Если мальчишка улепетнет, его схватят. Гаррет оглядел паренька, потом выудил еще один кошелек у него из-за пояса. Постарей и потрепанней, но внутри зазвенело, когда стражник его встряхнул.

– Не ел весь день? – протянул Гаррет. – Что ж ты сейчас-то брешешь?

Немая ярость промелькнула в глазах мальчишки, когда Гаррет открыл второй кошелек и высыпал на ладонь пять медных монет.

– Этого более чем достаточно, чтобы купить хлеба и пива, – сказал Гаррет и бросил кошелек обратно.

Рот паренька округлился от бешенства.

– Вам нельзя так делать. Это же мои деньги.

– Это штраф за воровство. Или предпочтешь навестить магистрата и будущую неделю мести дерьмо с улиц? Если тебе лучше так, то я верну монеты.

Он протянул пять медяков, и вокруг захохотала толпа. Мальчишка-инлиск затолкал опустевший кошелек обратно за пояс и повернулся, чтобы уйти.

– Эй! – гаркнул Гаррет. – А куда это ты направляешься?

– Я думал, вы не потащите меня к магистрату.

– Не потащу, но сейчас ты пойдешь со мной к воротам, и мы найдем того, у кого ты это взял. И когда вернешь обратно, сможешь искренне извиниться.

Пацан попытался отойти в сторону, но кто-то из толпы толкнул его назад. Всеобщий смех стал злее, и спешный подсчет шансов за и против проступил на лбу воришки так ясно, словно был начертан семейным шифром. Гаррет подступил к парню, жестом приглашая идти первым, словно пропускал кого-то перед собой в дверь.

– Да ей наверняка и деньги-то не нужны, – сказал юный инлиск. – Такой-то толстухе!

– Наверняка, – сказал Гаррет. – Но сходим-ка убедимся.

Они тронулись назад к северным воротам, паренек прихрамывал с каждым шагом. Горячка погони прошла, и ребра Гаррета с радостью сообщили ему, насколько ценят недавнюю заботу.

Кровь вдруг застыла у Гаррета в жилах, прежде чем он осознал почему. Там, среди толпы, чуть позади, стоял его отец. Стоял, слегка склонив голову вправо. С мягкой и доброй улыбкой. На миг их взгляды пересеклись.

Не говоря ни слова, отец повернулся, аккуратно сплюнул на землю и зашагал прочь.

16

Поблизости от Большого Храма, сквозь окрестные улицы, как грибы, проросли храмы помельче. Часовня, посвященная пророку Онайе, с вызолоченным крыльцом. Алтарь Маммата, с нитями бисера на дверях, запахом воскурений и застарелой крови. Старые боги инлисков и ханчей; боги приглашенные, к удовольствию купцов чужих вероисповеданий; новые боги, восставшие из молвы и слухов, будто издревле ждавшие, когда их образы и качества отчеканят в словах. Здешние жрецы, монахи и самопроизведенные в сан прелаты жили не сказать, что лучше нищей братии, так же как и умирали. Их боги возвышались и падали, в зависимости от того, кого им удавалось утешить, хорошо ли они объясняли бытие, насколько искусно подбирали твердые факты мира и вплетали их в нечто отдаленно похожее на справедливый ход вещей.

Элейна знала о существовании этих меньших храмов, но ни в одном еще не была. Ее духовный голод с лихвой окормляли наставники, дежурные таинства Братства Кловас, да выставленная по случаю иконка в домовой нише. Входить в храм, о котором говорил Хараль Моун, было весьма непривычно. Темный и низкий деревянный потолок, неприкрытые балки прокоптились дочерна за десятки лет свечного дыма. Грязно-желтые стены, голые доски пола, колотые в местах, где их протирало множество ног. На главной стене от пола до потолка протянулась фреска Владыки Кауфа и Владычицы Эр. У мужской фигуры вокруг стилизованной головы сиял белый нимб. У женщины нимб был черным.

Когда Элейна прошла вперед, ей навстречу выбежал удивленный храмовый священник. Видать, не очень-то часто его алтарчик посещала высшая знать Китамара.