И Джерард немного успокоился. Обвинения и намеки в его адрес прекратились, исчезли без следа, рассеялись, как утренний туман над рекой. Как Фантом.

Это тоже заслуга Вейна. Фантом больше так и не появлялся. Вор же продолжал свои набеги. Его последний трофей оказался более чем странным: подушечка для иголок Эдит Суитинс. Едва ли можно считать ценностью украшенную бисером подушечку из розового шелка с вышитым профилем его величества Георга III. Эта кража всех обескуражила. Вейн недоуменно качал головой и говорил, что в Холле поселилась сорока-воровка.

— Скорее ворон. — Пейшенс взглянула на Мист. — Ты видела хоть одного?

Мист бесстрастно встретила ее взгляд и зевнула совсем не дружелюбно. Клыки ее выглядели очень впечатляюще.

— Значит, не ворон, — заключила Пейшенс. Тщательно осмотрев с помощью Джерарда все таверны и пивнушки, Вейн не нашел никаких признаков того, что вор продает краденое. Все так и осталось тайной.

Пейшенс отставила в сторону корзину и взяла вазу. Мист спрыгнула со стола и, хвост трубой, пошла впереди. По дороге в музыкальную комнату Пейшенс думала о том, что жизнь дома действительно стала прежней, спокойной и размеренной, если не считать эксцентричных выходок вора и присутствия Вейна.

До приезда Кинстера музыкальная комната была ее прибежищем, ибо никто из обитателей Холла не имел склонности к музыке. Пейшенс же играла всю жизнь, практически каждый день. Час за пианино или за клавесином, как в Холле, всегда умиротворял ее, немного облегчая груз, лежащий на сердце.

Войдя в музыкальную комнату, Пейшенс поставила вазу на столик в центре и, вернувшись, чтобы закрыть дверь, окинула взглядом свои владения.

— Все по-прежнему.

Мист устраивалась в кресле, а девушка подошла к клавесину.

Без определенной цели она перебирала клавиши. Пейшенс знала очень много отрывков и предоставляла своему настроению выбирать мелодию.

Пяти минут тревожной, бессвязной игры — перескакивания с одного произведения на другое в поисках музыки под настроение — оказалось достаточно, чтобы ей открылась правда. Не все по-прежнему.

Уронив руки на колени, она просто смотрела на клавиши. Жизнь действительно вернулась в прежнее русло, стала такой же, какой была до приезда Вейна. Все произошедшие изменения были только к лучшему. Нет причин для тревоги. Вернее, поводов для тревоги стало меньше. Жизнь текла спокойно и ровно. Она занималась своими обычными делами, старалась четко спланировать дни. Раньше она находила в этом удовлетворение.

Однако сейчас она уже не могла и не хотела возвращаться к этой успокоительной рутине, она была… раздражена. Неудовлетворена.

Пейшенс положила руки на клавиши, но музыка не приходила. Сознание против ее воли возвращалось и возвращалось к источнику неудовлетворенности. К некоему «истинному джентльмену». Пейшенс взглянула на свои пальцы, неподвижно лежавшие на костяных клавишах.

Она тщетно пытается одурачить саму себя. Ее настроение изменчиво, она с трудом владеет собой, не зная, чего хочет, не понимая, что чувствует. У человека, привыкшего отвечать за свою судьбу, управлять своей судьбой, такое поведение может вызывать только раздражение.

Пейшенс понимала, что ее положение невыносимо. Это значит, что настало время действовать. Причина ее душевного состояния очевидна — Вейн. Только он, больше никто. Причина всех проблем — ее общение с ним.

Можно избегать Вейна.

Но, подумав, она поняла, что поставит себя в трудное положение и оскорбит Минни. Да и Вейн вряд ли согласится с тем, чтобы его избегали.