– Теперь я совсем ничего не понимаю, – произнес Балфур.

 Молдн встала и потянула Балфура за руку.

 – Нам надо поговорить с Элспет, а тебе следует хорошенько выспаться, Пейтон. Ты выглядишь очень усталым, – сказала она и подмигнула племяннику.

 Балфур вышел вслед за женой из холла и остановился, увидев, что юный посыльный все еще ждет.

 – Моя дочь просит передать благодарность, – обратился он к нему и, заметив, что мальчик нахмурился, добавил: – Да, больше она ничего не сказала. Тем не менее ты можешь еще передать своему господину, что он отнял у моей дочери кое-что очень драгоценное и, если в ближайшее время не исправит положения, я отплачу ему в той же мере.

 – Балфур! – запротестовала Молди, задержавшись на ступеньках лестницы.

 Он пожал плечами и снова двинулся вслед за женой.

 – Так этот болван лучше поймет, что его глупость уже не является секретом для нас, и ему придется объясниться.

 – Мы еще не знаем, его ли это глупость.

 – Но скоро узнаем, – сказал Балфур, направляясь к спальне дочери таким быстрым шагом, что Молди оказалась позади него.

 Элспет сидела на кровати, невидящими глазами глядя на брошь, которую все еще держала в руках. Рядом мурлыкал Мадди и терся головой о ее бедро, как будто зная, что ей сейчас необходимо утешение. Она протянула руку и начала поглаживать ему спину. Размеренные движения и громкое урчание кота немного успокоили ее. Элспет не сомневалась, что родители скоро придут к ней, и хотела чувствовать себя достаточно хладнокровной для ответа на все их вопросы.

 Кормак написал: «Прости меня». Но за что именно? За то, что обидел ее? Не захотел больше иметь с ней дело? За то, что сам не знал, чего хотел? За то, что напрасно оставался верным клятве, данной женщине, которая не заслуживала его преданности? А может быть, за то, что не нашел в себе силы сдержать страсть? Существовала вероятность, что Кормак сам скоро приедет сюда вслед за своим подарком. Однако Элспет не была уверена, что хочет видеть его. Ей хотелось, чтобы он предпочел ее, а не Изабель, когда та была еще жива. Теперь же, когда эту женщину должны повесить и она окажется навсегда потерянной для Кормака, он готов примчаться к другой со своей драгоценной незапятнанной честью, но это было уже не то. Ее гордость восставала против этого. Сознание того, что она явилась его вторым выбором, стало бы постепенно отравлять ей душу, и в конечном счете она могла бы возненавидеть его и себя.

 После короткого и резкого стука в дверь в комнату вошли родители. Отец прикрыл дверь и прислонился к ней, скрестив руки на широкой груди. Строгий взгляд его карих глаз, в которых сквозило и сочувствие, сказал Элспет, что он уже о чем-то догадывается. Когда мать села рядом с ней на кровать и взяла ее руки в свои, Элспет ощутила и ее сострадание. Ей было неловко от такого участия родителей – ведь она уже не маленькая девочка, а взрослая женщина, и их утешение могло лишь немного смягчить боль, но не избавить от нее.

 – Элспет, вот уже десять дней мы видим, как ты страдаешь, – обратилась к ней мать, – и не можем больше оставаться в стороне. Скажи, что так мучит тебя? Мы хотим помочь тебе.

 – О, мама, боюсь у тебя нет отвара, который залечил бы эту рану, – тихо произнесла Элспет. – Думаю, разбитое сердце будет болеть, пока боль не утихнет сама собой, и никакие мази и повязки здесь не помогут.

 – Значит, я был прав, – сказал Балфур глухим, резким голосом, едва сдерживая гнев. – Этот негодяй попользовался тобой, а потом бросил. – Он поморщился, когда жена и дочь недовольно взглянули на него и в их одинаковых зеленых глазах отразилось неодобрение.