— Табак? — изумилась Софи.

— Крупнолистный, для сигар. Когда-то в нашем штате его много выращивали. А вы не из этих мест?

— Я выросла к югу от Сан-Франциско, в Кармеле. Вы, наверное, о таком городе и не слышали… Он стал знаменитым, когда мэром избрали Клинта Иствуда.

— Я и до этого знал о Кармеле, — рассмеялся Гэри. — Вы думаете, что я провинциал, деревенщина.

— Ну… — неуверенно произнесла Софи, — вы фермер…

— Да, фермер, но вас, вероятно, удивит, если я скажу, что у нас есть и электричество, и центральное отопление, и кабельное телевидение — все, что есть в городе. В Калифорнии тоже есть фермы, а сельское хозяйство, между прочим, самая большая отрасль производства в стране.

— Я знаю. Просто я всегда жила в городе.

— Я тоже практически живу в городе. Он называется Стоу, и у нас есть торговый центр, почта и все, что полагается. А кроме того, есть то, чего нет в вашем Кэмбридже, — покой, тихие сельские дороги и пологие холмы, покрытые лесом. Тишина.

— Я бы с ума сошла в таком месте, — призналась Софи. — Я люблю город, весь этот шум и суету. Как говорится, есть воробьи городские, а есть деревенские, — пояснила она.

Вот, значит, как. Она городской воробей, а он — деревенский. Ему как-то больше хотелось думать о себе как о хитром лисе или жеребце. Впрочем, памятуя о воспитательном примере для Тима, он вряд ли мог бы себе позволить поведение жеребца. Но факт оставался фактом: она городская, а он — деревенский. Через два дня они вернутся каждый к своей жизни: он — к тишине и покою, она — к шуму и суете, и больше они никогда не встретятся.

Однако он все-таки не воробей, а лис, жеребец. Мужчина. Гэри протянул руку и слегка коснулся ее пальцев.

— Нам пора возвращаться. — (Софи вздрогнула и нервно облизнула губы, но руки не отняла.) — Неизвестно, сколько придется дожидаться лифта.

Гэри снова коснулся ее руки. Он явно играет с огнем: ему стало жарко от одного этого прикосновения. Следует быть посдержанней.

Но тут Софи подняла взгляд, и он увидел в ее глазах отражение своих собственных чувств, которые пока еще смутно, но овладевали им, — панический страх, возбуждение, сожаление. Тоску и томление.

К четырем часам, когда судья объявила об окончании судебного заседания, Софи почувствовала, что страшно устала. Им пришлось выслушать длинный рассказ матери Джоселин о приготовлениях к венчанию, которое должно было состояться в небольшом городке под Бостоном, в церквушке, построенной еще Генри Фордом. После церемонии молодым предстояло проследовать в запряженном лошадьми экипаже к не менее исторической гостинице, где предполагался обед на двести человек. Миссис Креймер заявила, что наряд невесты и платья подружек стоили более шести тысяч долларов. Были заказаны цветы, наняты музыканты и фотограф, в гостиницах зарезервированы номера для ста двадцати трех гостей из других городов. По подсчетам миссис Креймер, все это обошлось более чем в тридцать тысяч долларов, не считая стоимости авиабилетов.

А в утро свадьбы, менее чем за два часа до начала церемонии, когда Джоселин уже обрядили в расшитое жемчугом платье, которое было точной копией старинных свадебных нарядов и стоило три тысячи сто долларов, Рональд Макгвайер неожиданно передумал.

Слава Богу, что их отношения с Митчелом не зашли так далеко, размышляла Софи. На жалованье ее отца, профессора искусствоведения, и мизерные случайные заработки матери вряд ли можно было бы устроить такую пышную свадьбу. Но родители Митчела наверняка захотели бы для своего сына что-нибудь наподобие того, что затевали Креймеры.

Сумма затрат на свадьбу впечатляла, но гораздо важнее, по мнению Софи, был моральный ущерб, нанесенный Джоселин.