Голос разума, тщетно пытавшийся противостоять начальственному энтузиазму, услышан не был. Плевать, что процедура не отработана и надо еще многое прояснить. Нашли бледного, пырнутого ножом бедолагу в мужском отделении. Только-только с операции. Взяли согласие. Ординаторы быстро сделали анализ крови. И вот пожалуйте, вторая группа!

– Сам! Господа, даже не возражайте.

– У вас в крови алкоголь, – снова воззвал я к разуму Николая Васильевича, и это вдруг подействовало. Склифосовский смутился, попросил протестироваться лаборантов. У одного оказалась тоже вторая, пришлось подчиненному доктора давать согласие занять соседнее кресло.

Честно сказать, у меня екало внутри. А ну как заразим пырнутого чем? Опросили лаборанта – молодого парня из Рязани, – осмотрели его. Вроде чист.

Перекрестились, воткнули иглы. Потекла кровушка!

* * *

Манассеин выздоравливал. Первые двое суток наблюдался небольшой жар, как сейчас говорят. В мое время это называли субфебрильной температурой. Ожидаемо, вмешательство всё же серьезное. Но швы заживали первичным натяжением, отделяемое серозное. Кишечник в работу включился, газы отходили. Стула еще не было – с чего ему взяться, с бульончика с сухариком? Но я ходил на перевязки каждый день и не доверял это дело больше никому. Решил довести всё до конца.

Николай Авксентьевич заговорил на третий день. Он и раньше не молчал, на вопросы давал четкие ответы. Но были они просты и большей частью односложны. Возможно, спроси я что-то про юриспруденцию, то получил ответ специалиста, всё-таки тот целым министром в этой области был. Но где я и где законотворчество? И я его не торопил. Мало ли кто чего ждет от своего пациента в качестве благодарности? Я вот привык заранее ничего не оговаривать и надежды не возлагать. Делай свое дело хорошо, а дальше видно будет.

– Спасибо, – сказал он на третий день, так же как и в предыдущие, но вдруг схватил меня за руку. Слабенько, я бы в любой момент освободился легким движением, но не стал. – Вы, Евгений Александрович, спаситель мой. И я это помнить буду до конца. Пожить дали… Я не забуду! Поверьте, Манассеины умеют быть благодарными.

Он замолчал и отпустил мои пальцы. Маловато силенок всё-таки.

– Я не ради благодарности это все делал – новый метод позволит вылечить других пациентов.

– Понимаю. Слышал и о другом вашем успехе. В госпитале только и говорят о переливании крови.

Хоть и занимал бывший министр отдельную палату, слухи, конечно, по клинике ходят. Причем в основном ножками медсестер – любят женщины языками почесать.

– Все прошло удачно, – покивал я. – Но есть трудности с хранением крови. Нужны холодильники, а по уму – специальные станции. Хранение в соответствующих условиях несколько продлит время, когда можно применять…

– Да, слышал про москвичей. В кои веки обошли столичных… Впрочем, продолжайте. Станции?

– Да. И при них – донорская служба. Люди приходят, сдают кровь. Ее консервируют и хранят. При нужде можно перевозить. Туда, где понадобится большое количество…

– За деньги сдают?

– И прочие льготы.

Манассеин задумался, постукивая пальцами по перекладине койки.

– Что же… ради такого дела я и Витте могу побеспокоить. Конечно, когда встану на ноги.

Я заулыбался. Если такой мастодонт политики, как Николай Авксентьевич, начнет оказывать протекцию донорскому движению, дело, считай, в шляпе. И деньги найдутся, и помещения.

– Что самое срочное в вопросе переливания крови?

– Холодильники на аммиаке. Делает их американская фирма «Домелре».