Как-то незаметно подошли выпускные экзамены, потом — вступительные… Глеб подал документы на философский факультет. Не то чтобы он так уж хотел продолжить дело отца, но философия ведь — вечная наука! Начиная с мудрецов Античности, люди, наделенные особым складом ума, стремились осмыслить реальность и упорядочить все знания о мире. Как когда-то говаривал отец, «ими и расцветает жизнь!»

Глеб поступил на удивление легко. Еще бы — в приемной комиссии сидели люди, которые хорошо знали покойного отца, сочувствовали маме… Он даже немного стыдился того, что оказался на особом положении, и старался отвечать как можно лучше, чтобы совесть была спокойна.

Университет оказался сплошным разочарованием. Почему-то здесь совершенно не чувствовалось ни духа исканий пытливого ума, ни извечного студенческого вольнодумства. Сокурсниками оказались очень разные люди: комсомольские активисты с оловянными глазами, точно знающие, что почем и как образование должно помочь в карьере, парочка перепуганных ребят из Средней Азии, обалдевших от шума и суеты большого города, да несколько не в меру начитанных мальчиков и девочек из интеллигентных московских семей. Елена Андреевна, доцент кафедры научного коммунизма, ласково называла их «головастиками».

На занятия Глеб ходил в основном для того, чтобы блистать эрудицией. Он частенько спорил с преподавателями, и бывало, что седовласый профессор краснел и терялся, уличенный в незнании исторического факта или неправильном цитировании кого-нибудь из великих. Но скоро и это надоело. Глеб все чаще закрывался у себя в комнате и писал, писал…

Одиночество стало для него насущной необходимостью, хотя в универе он пользовался популярностью среди сокурсников и девушки поглядывали на него с интересом. Но все это было не то. В мыслях у Глеба была только Янка. Он хотел забыть ее — и не мог.

Глеб увидел ее вновь только два года спустя — просто случайно встретил на улице. В теплый весенний вечер он шел по Арбату, не так давно переделанному в пешеходную зону. Почему-то ему нравилось это место… Несмотря на общую атмосферу кича и безвкусицы, вычурные бронзовые фонари, торговцев с матрешками и шапками-ушанками, готовых заполонить любой пятачок, здесь чувствовалась новая, незнакомая прежде атмосфера свободы. И для творческих людей это была первая возможность предъявить себя миру. Можно сидеть с мольбертом, рисуя портреты прохожих, можно петь под гитару, читать стихи или хоть анекдоты рассказывать… Почти Монмартр посреди Москвы!

Вот и сейчас какой-то парень в потертых джинсах с длинными волосами пел, подражая Вертинскому:

Пел он хорошо, с чувством. Вокруг собралась целая толпа. Глеб замедлил шаг, а потом и вовсе остановился послушать. Слова, написанные почти сто лет назад, звучали на удивление свежо и современно! В стране, которую сам Вертинский горько и зло называл «бездарной», почти непрерывно идет какая-нибудь война. И мальчиков, погибших ни за что, меньше не становится…

Чуть поодаль Глеб заметил тонкую девичью фигурку. В спустившихся вечерних сумерках лица было не разобрать, но в облике, движениях, наклоне головы ему почудилось что-то знакомое. Он подошел ближе и увидел Янку.

Увидел и ахнул. Янка была на себя не похожа, какая-то неживая, погасшая. И глаза стали пустые, блеклые, как у старухи… Глеб сразу понял, что произошло нечто страшное, но постарался не подать вида. Все равно он рад был ей — даже такой.

— Янка, здравствуй! Вот так встреча…

— А, это ты… Привет, — равнодушно отозвалась она. — Давай дослушаем, песня хорошая.

Янка подняла руку, прикрыла глаза… Глеб заметил на тоненьком пальце перстенек с бирюзой.