С тех пор в приходе стали твориться самые настоящие чудеса. Сначала на нескольких машинах приехали какие-то крепкие, молчаливые молодые люди в кожаных куртках. Они аккуратно выгрузили и установили обогреватель какой-то диковинной конструкции и новый холодильник, огромный, под потолок, забили его продуктами, не слушая ни вопросов, ни возражений, и удалились.

— Что ж теперь делать-то со всем этим? — сокрушалась матушка Агриппина. — Хорошо еще, что пост не начался…

Дальше — больше. Весной застучали молотки, завизжали пилы, и вместо старого дома, где ютились священник с матушкой, словно по волшебству вырос настоящий терем. Реставрировать старую церковь приехали специалисты из Москвы, и вот уже потемневшие иконные лики сияют, будто обретя новую жизнь, и золоченые купола вздымаются в небо…

Иван Петрович (тот самый ночной гость, так напугавший Марину) приезжал регулярно. Теперь его лицо уже не казалось мертвым… Этот большой и сильный человек выглядел ребенком, который пробудился после ночного кошмара и все никак не может поверить, что мама рядом и под кроватью не прячется страшный бука.

В приход зачастили богомольцы и паломники. А еще через два года рядом вырос красавец-монастырь в честь Святой Троицы. Настоятельницей стала матушка Агриппина, а Марина оказалась в числе первых пяти девушек, принявших постриг.

Проводить обряд нарочно приехал архиепископ Сергий — бывший однокашник отца Николая по семинарии. Сдвинув седые кустистые брови, он строго вопрошал:

— Что пришла еси, сестра, припадая ко святому жертвеннику и ко святой дружине сей?

Сестры хором отвечали:

— Желая жития постнического, Владыка святый!

— Желаеши ли сподобитися ангельскому образу и вчинену быти лику инокующих?

— Ей, Богу содействующу, Владыка святый!

— Претерпишь ли всякую тесноту и скорбь иноческаго жития царствия ради небеснаго?

Вопросов было много — и про целомудрие, и нестяжание, и про послушание игуменье… Безвестный автор древнего обряда, кажется, все предусмотрел! Наконец настал самый торжественный момент — собственно пострижение. Все чувствовали, что после него пути назад уже не будет…

По обычаю архиепископ нарочно ронял ножницы, их нужно было поднять в знак того, что уходишь из мира добровольно. Марина очень волновалась, но первые два раза справилась вполне успешно, а вот на третий случилась неожиданная заминка. Казалось, что самый воздух стал плотным, осязаемым и рука натыкается на невидимую преграду.

Собравшись с силами, Марина всем телом рванулась вперед — и преодолела сопротивление!

Сразу стало легко. Тело как будто утратило грубую земную тяжесть, и на секунду Марине показалось, что она вот-вот воспарит. Щелкнули ножницы, и на пол упали длинные пряди черных волос. Глядя на них, Марина всем сердцем, всей душой ощущала, что она — прежняя — умерла, зато родилась для новой жизни.

— Потом, когда сестры и прихожане по очереди подходили поздравить ее, на вопрос «Как тебе имя, сестро?», гордясь и радуясь, она впервые отвечала:

— Феодора…

Первые полгода в монастыре прошли как один день. Но однажды матушка Агриппина позвала ее к себе в келью и объявила о новом послушании — ухаживать за больными в хосписе, что недавно выстроил Иван Петрович. Тогда Феодора даже не знала, что это такое… Она чувствовала себя праматерью Евой, изгнанной из рая, и, с трудом сдерживая слезы, спросила:

— За что, матушка? В чем согрешила?

— Не «за что», а «чего ради», — спокойно ответствовала матушка. — Кому, кроме тебя, могу такое доверить?

И Феодора смирилась. Поначалу, конечно, было тяжело. Все виделась мамина голова на больничной кровати, ее изможденное лицо и почти высохшее, истаявшее тело… Бывало, она плакала ночами, жалея своих подопечных, и неустанно молилась за них.