Кажется, вечность прошла с тех пор, как Анна Николаевна, тетя Аня, буквально за руку привела ее сюда. Даже через двадцать лет после переезда в Москву она осталась усердной прихожанкой родного прихода! «Здесь как-то душой отдыхаешь», — любила повторять она. При первой возможности она садилась в электричку и отправлялась сюда — пожить день-другой в тишине, помолиться…

Жизнь у тети Ани нелегкая: муж умер, пришлось одной поднимать на ноги двоих детей, много и тяжело работать, но ни уныния, ни раздражения эта женщина в свое сердце никогда не допускала.

И мимо нее тогда, на вокзале, не смогла пройти равнодушно.

Феодора тяжело вздохнула. Стыдно вспоминать, какой она была — озлобленной, изверившейся во всем, погрязшей в собственных грехах… Страшно подумать, что такой могла и умереть. Но милостив Господь, бесконечно милостив!

Приход оказался далеким, захолустным. Священник, отец Николай — огромный, широкоплечий, с окладистой седой бородой и прозрачно-светлыми детскими глазами, похожий на постаревшего русского богатыря с картины Васнецова, — был вдов и бездетен. Хозяйство в доме вела его сестра, монахиня Агриппина. Появлению Марины она вовсе не удивилась, только коснулась ладонью ее щеки и сокрушенно покачала головой.

Что было дальше — Марина помнила туманно, отрывочно. Кажется, она долго плакала, но слезы были легкие, приносящие успокоение и освобождение от прошлого, а потом сбивчиво рассказывала про свою непутевую жизнь. Матушка Агриппина тихо гладила ее по плечу и приговаривала что-то ласковое и успокаивающее, словно и в самом деле была ее матерью.

После этого в душе Марины будто перевернулось что-то. Каждый день она засыпала и просыпалась счастливой, скоро выучилась молиться и даже сама себе удивлялась: почему ей совсем не хочется возвращаться в Москву, к прежним друзьям и занятиям? Стихи и песни больше не рождались, не шли на ум, но и это вовсе не печалило ее. Даже пристрастие к белому порошку отступило, и ломка уже не повторялась…

Теперь как о самом большом счастье девушка мечтала о том, чтобы остаться здесь навсегда. Она старательно, хотя и неумело помогала по хозяйству, копала картошку в огородике, постигала тонкости засолки грибов и шинковки капусты. «Пища должна быть простой, полезной… но не слишком вкусной! — часто говорила матушка Агриппина. — Дабы не впасть человеку в грех чревоугодия и не отдаляться от Господа».

Вот последнее как раз у нее не очень-то получалось. Таких пирогов с капустой Марина никогда в жизни не ела! И рассыпчатая гречневая каша исходила восхитительным ароматом, и грибочки с луком сами просились в рот…

— Ешь, ешь детка! — говорил, бывало, отец Николай. — А то вон какая худенькая, в чем только душа держится!

Большую часть времени этот на диво спокойный и добрый человек пребывал в немного отстраненном, тихо-радостном состоянии духа. Лишь воспоминание о покойной супруге иногда нарушало его. В такие минуты он становился сумрачен, молчалив, рассеян и долго мог сидеть на одном месте, глядя в одну точку, думая о чем-то своем…

— Уныние — грех! Вам, отец Николай, это лучше других знать надо, — бывало, наставляла его матушка Агриппина.

Потом вздыхала, отирала набежавшую слезу и добавляла уже другим тоном, тихо и жалостливо:

— Сам же знаешь, Олюшке там лучше. Ты уж не огорчай ее!

И отец Николай покорно кивал. Сестру он немного побаивался. Недаром ведь она была старшей в большой семье! Все вокруг давно привыкли звать ее «матушкой», и она действительно пыталась взять под свое крыло каждого, кто вольно или невольно сталкивался с ней: и родственников, и прихожан в церкви, и даже хулиганистых деревенских мальчишек…

Когда матушка Агриппина молилась «за все православные христиане», глаза ее горели таким огнем, что казалось, будь ее воля — усыновила бы всех.