– Боже Всемилостивый! Воодушеви и поддержи нас! – взмолился Элвин. – Ниспошли нам мужество и защиту. Благослови наши голоса и наши руки. Избави нас всякого страха и приумножь нашу веру в себя. Ниспошли успокоение Бенни, скорбящему по своему отцу. Он нуждается в тебе, Господи, а мы нуждаемся в нем. Мы благодарим тебя за твою доброту и милосердие. Мы благодарим тебя за то, что ты свел нас всех вместе. И молимся о предстоящей поездке. Во имя Иисуса, аминь.

– Аминь, – громко повторил Ли Отис.

– Аминь, – поддержали Эстер и Мани.

Я не мог говорить. Мои губы пытались вымолвить «Аминь», но мое сердце было слишком переполнено. Всего в нескольких предложениях Элвин дал мне то ощущение принадлежности к семье, которого у меня в жизни никогда прежде не было. А потом он выпустил мою руку, а Эстер – нет. И на миг мы застыли так с ней. Мани, Элвин и Ли Отис вышли из комнаты, через несколько секунд последовали за ними и мы с Эстер. На сцену мы вышли все вместе.

* * *

Мой микрофон не работал. Мы начали, как и планировали, заиграв песню «Ни один парень» сразу, как зажглись прожекторы. Звук был мощным и насыщенным, микс идеальным, но… микрофон, который я подвесил над фортепиано, оказался не подключен. И когда мы с ребятами эхом вторили Эстер в припеве, меня никто в зале не слышал. К счастью, никто не услышал и моей брани, посулившей лютую смерть каждому члену звуковой команды, и особенно тому козлу-режиссеру, который назвал нас «Бенни и Ламенты». В моем возбужденном воображении он уже горько плакал.

Когда пришедшие на концерт люди сообразили, что на сцене не «Дрифтере», по залу пробежал ворчливый ропот. И свой гнев на милость публика сменила не сразу, невзирая на зажигательный ритм мелодии и мощь Эстер. Когда мы переходили ко второму номеру нашей программы, я услышал, как несколько человек в зале потребовали Бена Кинга. Но большинство зрителей слушали нас внимательно и даже захлопали после первой песни.

– Что-то вы сегодня слишком молчаливы, Бенни Ламент, – напела Эстер.

Похоже, она сильно нервничала, но отлично скрывала это. Я пожал плечами, развел руки в стороны, призывая публику подыграть, постучал по микрофону и снова пожал плечами.

– Бенни нравится мной командовать, – надула щечки Эстер.

Я погрозил ей пальцем, и публика, выражая сочувствие девушке, разразилась неодобрительными возгласами в мой адрес.

– Не работает микрофон? Похоже, я сегодня за главную, – хохотнула Эстер тем самым сиплым, раскатистым смехом, от которого пальцы на моих ногах поджимались, а сердце екало. То же действие он произвел и на публику.

– Он утверждает, что у меня большой рот. Вы в это верите? «Крошка с большим выдающимся ртом», – так он говорит. Уж я ему покажу!

Это был классный переход, мы подключились, и понеслось! Мы заиграли «Крошку» с большим удовольствием, чем играли до этого. Даже со смаком. Эстер качнула бедрами и превратилась в извивающуюся у микрофона змею. Народ в зале взорвался, а у меня на лбу выступила испарина. Эстер пела великолепно, звук (если не считать моего микрофона) был отличным, а я старательно строил из себя клоуна на банкетке у пианино. Но все равно… это было не то. Не было той остроты, того накала, который отличал наше совместное с Эстер пение. Без той перепалки, которая делала наше выступление оригинальным и неповторимым, стало пресно. И Эстер это понимала. Допев «Крошку», она подхватила свой микрофон и поволокла его ко мне. Публика загоготала.