|
— Здесь нет ни одной ошибки, — заявлял он. — И здесь тоже, — отвечал я. Он сгибался чуть не пополам, выставляя свою задницу публике, и водил носом по страницам Библии. — Да, я не вижу ошибок, — неохотно соглашался он. Ропот публики. — Но повезти один раз может любому. Я поднимал еще два экземпляра и демонстрировал их. — А три раза? А если вы посетите мою мастерскую в Майнце, то найдете еще сотню таких же, готовых к продаже. И все они одинаковые в своем совершенстве. Петер Шеффер (а именно он и был негодующим писцом) выпячивал грудь. — Я тебе могу сделать не меньше. — Он начинал загибать пальцы в яростных арифметических подсчетах. — Они будут готовы к тысяча пятисотому году. — А у меня они будут готовы к июню. — Я повышал голос, обращаясь к толпе. — Любой, кто хочет купить Библию или увидеть этот новый чудесный способ письма, может посетить меня до вторника в моем временном жилье под знаком дикого оленя. Или после этого в Майнце в «Хоф цум Гутенберге». Многие люди из толпы проталкивались к нашему прилавку, желая узнать больше. Шеффер снимал свой сюртук, расчесывал волосы и присоединялся ко мне за столиком. — За два года двадцать человек сделали почти две сотни этих книг, — услышал я, как он хвастается двум голландским торговцам. Я лягнул его под прилавком: не следовало раскрывать все тайны нашего искусства или даже наводить людей на мысли, как можно добиться этого. Но прежде чем я успел что-либо сказать, новый клиент потребовал моего внимания. Я увидел его издалека, вернее, увидел сутолоку, которая возникала с его приближением в толпе, расступавшейся перед ним. Я видел только вершину его митры. Но даже и она лишь едва возвышалась над окружающей толпой. Я разгладил на себе одежду и поправил тетради на столе. — Епископ Триестский, — объявил священник. Я поклонился. — Ваше преосвященство. — Иоганн? Шапка с заостренным концом откинулась назад. Мне ухмылялось чисто выбритое смугловатое лицо. Но и тут я не понял, кто передо мной: титул ослепил меня и я никак не узнавал стоявшего передо мной человека. — Эней? — Эней стал более благочестивым. Ты клялся, что никогда не примешь сана. — Разве? — Эней, казалось, был искренне удивлен. — Видимо, я имел в виду, что в то время я еще не был готов для этого. Мы разговаривали в галерее собора. С другой стороны площади целая толпа священников и приспешников смотрела через двери, задаваясь вопросом, кто я такой. — Когда я в последний раз видел тебя в Штрасбурге, ты заседал в соборе и строил козни против Папы. — Я показал на его богатые одеяния. — Теперь ты его посол. — Я ничего не отрицаю. Это был грех неведения. Я умолял Папу о прощении, и он даровал мне его. Он сказал это вполне серьезно, но даже у Энея это не получилось естественно. У меня возникло ощущение, что он повторял эти слова много раз. — И еще ты пытался соблазнить замужнюю женщину. У тебя это получилось? У него хватило такта покраснеть, хотя скорее от сожаления, чем от смущения. — Говори потише. Ты знаешь, что небеса более благосклонны к одному раскаявшемуся грешнику, чем к девяноста девяти абсолютно безгрешным. |
