|
Я ее видела! Я и теперь могу в том поклясться, как могла поклясться тогда. Я встала и прислонилась спиной к противоположной стене. Что происходит? Кто и зачем показывает мне все это? Может, для того, чтобы поведать правду о стигматах святого Франциска и вывести на чистую воду плутующую сестру Клер? А что, если это всего лишь следствие опьянения? Я поднесла тяжелую бутыль к огню свечи и увидела, что та полная — даже полнее, чем была совсем недавно, когда я проверила, сколько вина осталось. Но разве такое возможно? Я отпила снова. Должно быть, что-то случилось с моим рассудком, с моими чувствами после того, как меня избила сестра Клер. К тому же я никогда прежде не пила так много вина, как сегодня, и, разумеется, ни разу не пробовала вина такого превосходного, как это. Но я твердо знала, что вижу то, что происходит на самом деле. Никакого обмана зрения. Никакой игры света и тени. Кровь текла и текла, но не стекала с поверхности гобелена, не капала. Малуэнда принялась крутиться у меня под ногами. Когда я наклонилась к ней, она вспрыгнула ко мне на руки. Левая ладонь моя оказалась крепко прижатой к ее груди. Кошачье сердечко билось так сильно, что казалось, будто пальцы мои прикасаются прямо к нему, проникая сквозь мех и кожу. И я не могла отвести взгляд от бледного лика святого Франциска, почти не сомневаясь в том, что его полуприкрытые глаза вот-вот увидят меня, а тонкие губы дрогнут и приоткроются, чтобы заговорить… О да, вытканный на ковре святой казался для этого достаточно реальным. Я по-прежнему не могла отвести глаз от ковра. Как он прекрасен, мой святой Франциск! И с необычайной грацией человека, погруженного в транс (хоть и отдавая себе полный отчет в том, что делаю), я, подняв руку, увидела перед собой собственные пальцы, изящно согнутые в обращенном вперед жесте. Рука моя сияла в голубом свете свечи невыразимою белизной, будто на нее надели перчатку. Что-то словно подталкивало, звало меня. Да, именно так, это был зов. Но чей? Малуэнды? Пресловутого нечто, присутствие которого я ощущала совсем недавно? Вот я вижу эту руку-перчатку; она тянется, протягивается вперед, словно рука Адама на фреске в Сикстинской капелле; мой указательный палец отчего-то вдруг кажется мне очень длинным… Я прикасаюсь… Я трогаю им ковер… Отверстую ладонь святого… Его рану… Его кровь… Тщетно. Я вижу кровь, вытекающую из ран, однако не могу ее осязать. Я отняла руку и поднесла палец к глазам. Он оказался чист. Снова и снова я повторяю эту попытку: прикасаюсь к другой руке святого, каждой из его ног, затем к отметинам от бича на его спине и, наконец, к ране в боку, оставленной копьем. Я даже поскребла вытканные раны ногтем. Тщетно. Упав на колени словно подкошенная, я начала молиться. Слова текли из меня потоком, подобно крови из ран святого. Не помню, как долго я оставалась в столь хорошо знакомой мне позе; не поручусь также, что это была именно молитва. Возможно, опять вопросы. А может, я просто шагнула навстречу открывшейся мне странной и неизбежной правде. Не вызывает сомнений лишь то, что я пребывала бы в таком состоянии очень долго, если бы не услышала голоса. Да, голоса. Я мгновенно вскочила на ноги. У меня перехватило дыхание, сердце бешено колотилось в груди. Сперва мне почудилось, что я слышу один голос. Он доносился издалека, но становился все ближе и ближе. «Покажись!» — позвала я опять. Тщетно. Никто не откликнулся. Однако где-то раздавалось множество голосов, звучащих как один, хором, усиливаясь, все громче и громче. Я обернулась, чтобы получше вглядеться в окружавшие меня тени, при этом задела ногой свечку, и та упала. Я было потянулась к ней, чтобы подхватить ее, и увидела, как из нее под прямым углом, словно указующий перст, вырывается синее пламя, причем направленное под наклоном вниз, туда, где в дальнем углу сгустился самый кромешный мрак, вместо того чтобы подниматься вверх, как положено огню обычной свечи. |
