|
— Твоя главная задача состоит не в том, чтобы добиться успеха, — говорил Возлюбленный Учитель, — а в том, чтобы научиться не падать в грязь лицом. Дельный совет, как выяснилось позже. Каллоуэй часто вспоминал своего гуру, поблескивавшего очками и улыбавшегося жестокой, циничной улыбкой. Ни один человек на земле не любил театр с такой страстью, с какой любил его Возлюбленный Учитель, и никто не ставил его претензии так низко, как он. * * * Был уже почти час ночи, когда они покончили с этой злосчастной репетицией и, расстроенные неудачей, стали расходиться по домам. Каллоуэй не хотел проводить этот вечер в компании: его не прельщала перспектива долгих возлияний, излияний в любви к искусству и массажа собственного или чужого эго. Его мрачной подавленности не рассеяли бы ни женщины, ни вино, ни что либо другое. Он старался не смотреть на Диану и избегал ее взглядов. Все его едкие замечания, выговоренные ей в присутствии трупы, пропали даром. Она играла хуже и хуже. В фойе он встретил Телльюлу; несмотря на время, довольно позднее для пожилой леди, она стояла и задумчиво смотрела в окно. — Вы запрете двери? — спросил он, скорее из необходимости что нибудь сказать, чем из любопытства. — Я всегда запираю их на ночь, — ответила она. Ей было далеко за семьдесят: возраст, едва ли располагающий к перемене образа жизни, А вопрос о ее увольнении был уже чисто академическим — разве нет? Каллоуэй боялся подумать о том, как она воспримет закрытие театра. Ее слабое сердце могло не выдержать этого известия. Разве Хаммерсмит не говорил ему, что Телльюла здесь работала еще, когда была пятнадцатилетней девочкой? — Ну, спокойной ночи, Телльюла. Она, как всегда, чуть заметно кивнула. Затем взяла Каллоуэя за руку. — Да? — Мистер Литчфилд... — начала она. — Что мистер Литчфилд? — Ему не понравилась репетиция. — Он был здесь вечером? — О да, — ответила она таким тоном, словно только слабоумный мог подумать иначе. — Конечно, он был здесь. — Я его не видел. — Ну... это все равно. Ему не понравилась репетиция. Каллоуэй постарался сдержаться и не вспылить. — Ничего не поделаешь. — Он очень близко к сердцу принимает вашу постановку. — Я это понял, — сказал Каллоуэй, избегая укоризненного взгляда Телльюлы. Он и без ее помощи знал, что эта ночь будет для него бессонной. Он высвободил руку и пошел к двери. Телльюла не пыталась остановить его. Она только сказала: — Вам нужно было повидаться с Констанцией. Констанция? Где он мог слышать это имя? Ну конечно, жена Литчфилда. — Она была прелестной Виолой. Нет, он слишком устал, чтобы выражать соболезнования из за смерти той актрисы — ведь она же умерла, не так ли? Разве Литчфилд не сказал, что она умерла? — Прелестной, — повторила Телльюла. — Спокойной ночи, Телльюла. Завтра увидимся. Старая карга не ответила. Что ж, если она обиделась на его бесцеремонность, то это ее дело. Он оставил ее наедине со своими жалобами и вышел на улицу. Была холодная ноябрьская ночь. Воздух не освежал: пахло недавно уложенным асфальтом, дул пронизывающий, колючий ветер. Каллоуэй поднял воротник пиджака и нырнул в темноту. Телльюла устало побрела в партер театра, где прошла вся ее жизнь. Его стены были такими же ветхими и обреченными, как она сама. В этом не было ничего неестественного: судьбы зданий и людей мало чем отличаются друг от друга. Но Элизиум должен был умереть, как и жил, достойно и славно. Она благоговейно отдернула красную штору, закрывавшую портреты в коридоре. Берримор, Ирвинг — великие имена, великие актеры. Пожалуй, немного потускневшие краски, но в памяти такие лица никогда не увядают. |
