— Так говоришь — коней любишь и умеешь их в порядке держать?

— Люблю, княже, и умею.

— Тогда беру я тебя… Мне как раз нужен конюший, старый долго верой и правдой служил, но вот упокоился…

— Благодарствую, княже. Буду стараться, — поклонился Ждан князю.

— Но не думай, что будет тебе у меня сладко. Конюший, помимо забот о конях моих, должен сопровождать меня во всех походах, в битвах. Если что не годится, то есть ещё время передумать и отказаться.

— Я остаюсь у тебя, княже, — твёрдо сказал Ждан.

— Вот и ладно, — завершил разговор Игорь и обратился к широкоплечему, с окладистой бородой человеку, сидящему рядом с Янем: — Рагуил, покажи новому конюшему конюшни, коней, конюхов, позаботься о жилье и одежде и дай достойный приют гонцам князя Святослава.

— Повинуюсь, княже, — степенно поклонился, поднимаясь, Рагуил. — Сейчас мы с Янем всё сделаем.

2

В поле возле Ольжич, на левом берегу Днепра, раскинулся стан воинов. Третий день непрерывно горят на снегах костры, на которых воины варили кулеш с говядиной, сушили онучи возле огня, сами грелись, потому что и в продуваемых ветрами шатрах стоял жгучий мороз.

Вокруг шатров в два ряда поставлены сани — оглоблями в поле на случай неожиданного нападения. На санях — оружие, кольчуги, щиты, сухари, крупы, солонина, мороженое мясо, овёс… Повсюду не стихают тысячеголосый людской гомон и ржание коней.

А воины всё прибывают и прибывают.

Великие князья Святослав и Рюрик ждут из Чернигова князя Ярослава с дружиной. Святославу не терпелось увидеться с братом — выезжал навстречу, в поле за Ольжичи. Тот прибыл лишь под вечер. Без войска, с небольшой дружиной для охраны.

Святослав как увидел — потемнел в лице. «Неужели и теперь мой любимый братик приготовил какую-то каверзу? В который уже раз. Как только занял он после него черниговский стол, так и начал всё гнуть по-своему — сторониться старшего брата, заводить дружбу и с Игорем, и Всеволодом, обособляться от Киева, уклоняться от общих походов на половцев, заигрывать с ними и даже заключать какие-то договоры…»

Хотел Святослав сказать резкое слово, но сдержался, только подумал: «Эх, брат, брат! Неужели завидуешь мне? Неужели и тебя, как и других, прельщает великокняжеский стол? Глупый еси! Не познал ты горечи моего положения — быть великим князем — и не в силах многое сделать из того, что ох как надобно… Сидеть на золотом столе киевском, принадлежащем некогда великим князьям Святославу, Владимиру, Ярославу, Владимиру Мономаху, и чувствовать себя неполноценным князем земли Русской! Разве сравняешься по количеству воинов и по богатству с Ярославом Осмомыслом Галицким или, особенно, с Всеволодом, князем Владимиро-Суздальским? Только и славы, что князь великий Киевский. Какая душевная боль, какие терзания в сердце… Эх, брат, брат! Вот и теперь — явился без войска. Снова начнёшь хитрить, мудрить, выкручиваться. Ты всегда таким был — сызмала. Хитрунчик! Любимчик маменькин!»

Хотелось сразу спросить, что случилось, высказать, что думал, но промолчал. Любил младшего (целых пятнадцать лет разницы!) брата, любил в нём своё детство, свою молодость. Глянул в его хитроватые карие глаза — молча обнял, поцеловал в жёсткие, покрытые инеем усы и повёл в натопленные княжеские покои.

А там уже их заждались: великий князь Рюрик, сыны Святослава — Всеволод Чермный да Олег, ханы торков Кунтувдей и Кулдюр, которые черными клобуками селились по Роси да Стугне и за это служили с оружием киевским князьям, воевода Андрей и воевода Роман Нездилович, боярин Славута, старый воевода Тудор.