На очередной улочке наша кавалькада остановилась, пережидая когда разъедутся двое саней. Возницы долго орали друг на друга, всеми небесными карами призывая пропустить один другого. В конце концов, один уступил. Воспользовавшись этой неожиданной заминкой я оглядел свою поклажу. «Вроде ничего не забыл…». Холст с картиной Брегеля надежно свернут и уложен на самое дно небольшой сумки, которую я накрепко привязал к поясу. С обоих сторон седла висело надежно притороченные котомки с нашим «золотым запасом», часть которого мы еще припрятали на себе. Хранить все в одном месте было опасно; в дороге могло случиться все что угодно. Рядом с одной из котомок в кожаной непромокаемой кобуре находился длинный пистоль немалого калибра. С другой стороны был его брат близнец. Точно на такой же арсенал я потратился и для остальных своих людей. К сожалению, с моими любимцами, скорострельными мушкетами, пришлось расстаться. Уж больно они капризные были: патроны постоянно мокли, затворный механизм был слаб и ненадежен. В добавок, сам мушкет был довольно здоровый. «Правильно не взял. Там, на месте, если надо будет, чай снова смастрячу что — нибудь похожее… В дороге же вон луки моих орлов будут по — надежнее. С этими татарскими пулеметами мы отобьемся от кого хочешь». А из лука они стреляли, действительно, мастерски. Четыре-пять стрел в воздухе, правда, не держали, но три уверенно поднимали.

В этот момент мы наконец вырвались из переулка и оказались на прямой улице, которая оканчивалась воротами. Когда же до призывно распахнутых ворот осталось какой-то десяток шагов, позади нас хлопнул пистолетный выстрел. Стрельцы на воротах, еще мгновение назад беспечно пялившиеся на наших иноходцев, тут же похватали кто бердыши, кто фузею и начали смотреть за наши спины.

— Хан, уходить надо, — прошептал Иса, наклонившись ко мне. — Там скачут странные вои в черных рясах, как носят урусутские монахи.

Признаться, у меня тоже что-то ойкнуло в груди, когда я повернулся и увидел скачущих всадников в непонятных балахонах. Кто это такие? Разбойники?! Прямо среди бела дня? Или распоясавшаяся дворня какого — то боярина? А может чернь бунтовать начала?

«Уж не по нашу ли душу эти товарищи?». Мои люди вытащили из ножен сабли и сбились вокруг меня. Оскалившийся Иса, вооруженный здоровенной огнестрельной дурой-мушкетоном, занял свое место по правую руку от меня. «А эти-то, защитнички, тоже что-то нехорошо зашевелились?». Стоявшие поодаль от нас стрельцы вдруг начали опускать фузеи. Один же что-то яростно им втолковывал, то и дело тыча в сторону всадников в балахонах. Правда, сколько я ни вслушивался, разобрать что-то внятное, мне так и не удалось. «Скачут, красавцы. Рясы напялили, метлы, кажется, нацепили… Метлы?!». Разглядев небольшие метлы — веники, притороченные к седлу каждого из всадников, я от удивления едва с лошади не свалился.

— Мать моя, опричники, — узнал я, наконец, тех, кто должен был появиться лишь черед два десятка лет. — Ваня, Б…ь, опричников, решил на нас испытать, — вздрогнув от этих слов, я резко бросил своим людям. — Уходим! Быстро, уходим! Я знаю кто это.

Едва мы вновь двинулись к воротам, как кто — то из скачущих всадников вновь выстрелил из пистолета. Потом уже до нас донесся чей — то вопль.

— А ну, повертай взад! Ворота закрывай! — вновь кто — то пальнул. — Государево слово и дело! Вертай взад!

Больше медлить было нельзя. Стрельцы сорвались с места. Одни бросились к воротам, другие начали разжигать фитили на фузеях.

— К черту припасы! Режь веревки! — заорал я и первым сорвал с седла поводья с заводного жеребца. — К воротам! Иса, я сказал бросай заводных коней! Бросай, Б…ь! — твердолобый татарин никак не мог справиться с заупрямившимся заводным жеребцом, на котором висели мешки с частью нашей казны.