Черт! Махновцы! Никто из моих людей не тронулся с места! С обнаженными саблями, выкрикивая ободряющие вопли, они кружили вокруг меня.

— К воротам, бараны, — я схватил за поводья коня Исы и потянул в сторону ворот. — Мы еще успеем!

Однако, ощерившийся татарин вырвал из моих рук ремешок и от души им приложил по крупу моего жеребца, который тут же рванул вперед.

— Уходи хан! Скачи в сторону Казана. Там найдешь убежище, — махнул он рукой, прилаживая на локте мушкетон; этот огнестрельный монстр с расширяющемся раструбом на стволе явно готовился сказать свое слово. — Скачи хан…

И сразу же до меня донесся нестройный залп стрелецких фузей. В ответ громыхнул мушектон Исы. Раздались какие — то крики, звуки сталкивающихся друг с другом клинков.

Но я этого уже ничего не видел, цепляясь за гриву взбесившегося коня. Уже у ворот закусивший удила жеребец со всего размаха напоролся на три — четыре бердыша, которые выставили перед собой стрельцы. А я подобно птице, пролетел с десяток метров, и вонзился в какой-то сарай, где и потерял сознание.

… Очнулся я от того, что на меня вылили ведро воды. От души плеснули зверски холодной, почти ледяной, водой! Громко задышав, я поднял голову и попытался пошевелиться. «Поймали, все — таки… Б…ь, к дыбе привязали, как куренка. А теперь, что, ощипывать будут?».

Это явно был какой — то подвал. Пара скорее коптящих, чем горящих факелов, не давала разглядеть во все подробностях помещение, куда меня приволокли. Правда, потемневшую кирпичную кладку со стекавшими по ней струйками воды я рассмотрел довольно ясно. «Подвал, бурые кирпичи и много-много воды… Похоже под Кремлем я, не иначе. В политические меня, значит, записали». Об этих подвалах, что находятся под Кремлем почти у самой Неглинки, я уже был наслышан. Много жуткого рассказывали о тамошних пыточных и каменных ямах, вопли из которых в тихие летние ночи доносились и до самого верха. Поговаривали, что сидят там только царевы недруги.

«О, а я-то замерзнуть боялся. Падлы, и огонек приготовили!». Заметил я железную жаровню с углями, рядом с которой копошился довольный мордастый детина с дебиловатым выражением лица. Одетый в кожаный передник, он осторожно перебирал пару каких — то железяк весьма странно вида.

— Очнулся, великий государь, — из полумрака темницы, где, казалось, никого не было, вдруг раздался знакомый и столь же ненавистный мне голос. — Вона, злодейская рожа, головой вертает по сторонам.

Подвешенный на дыбе на врезавшихся в тело веревках, я поднял голову. «Смотри — ка, какая тут у нас собралась спряталась». Из полумрака выступил сначала торжествующий Курбский, а затем и сам царь. Последний был черней тучи. Казалось, вот-вот и из его глаз начнут исходить молнии, сопровождаемые громом.

— Зрав будь, государь, — прохрипел я, пытаясь приподняться. — Что-то уж больно много мне милостей от тебя выпало, — попытался улыбнуться, но получилось плохо. — И хоромы вона какие каменные, и почивальня дубовая, и веревки добрые, крепкие… Вот друга любезного, князя Курбского только рядом не хватает…

Закончить мне не удалось. Переменившийся в лице князь не выдержал и, подскочив, залепил мне кулаком в лицо.

— Сдохнешь тута аки червь навозный, — зашипел он мне в лицо. — А вздумаешь меня очернять, на крюке тобе повесят и жечь будут.

— Зачти ему, княже, его прегрешения, — царь прервал шипение Курбского. — Горько мне слушать сие отпорство. Горько. Сродник мой по духу и тот предал…

Курбский уже тащил из — за пазухи пачку бумаги — криво обрубленных толстых листов, на которых надо полагать и было записано мое обвинение.