Князь уже и не скрывал своего торжества. Здесь, как я уже давно заметил, вообще не в почете было скрывать свои чувства или эмоции. В порядке вещей было голосить во всю глотку в случае какой — нибудь напасти, ржать как жеребец при виде чьей — то оплошности или неудачи, открыто «поносить» своего врага. Однажды лично стал свидетелем того, как рынке, прямо посреди торговых рядом, толстобрюхий купчина с золотой цепью и бобровой шубе, рыдая, валялся в снегу. Пальцами, сосисками, он рвал как гнилую тряпку рвал на себе кафтан с безрукавкой, таскал самого себя за седые волосы, горюю за разоренный разбойниками караван с богатым товаром. Он изрыгал такие проклятья и грозил такими карами, что пол рынка сбежало.

— Смотри, Государь, противиться! Ух, морда татарская! На, за хуление царской чести! — князь с богатырского замаха еще раз ударил по моим несчастным ребрам. — Тать ентот, государь, поди и с крымчаками сговаривался. Я же насквозь вижу ейную подлую душонку. Вона, государь, евонные людишки — то все в Магомета верили. Гайтаны с магометанскими письменами носили, — откуда-то из-за пазухи Курбский вытащил связку небольших кожаных мешочков с защитами в них сурами из Корана, что на шеях носили мои люди, и потряс ими. — Отвечай, пес, сговаривался с крымчаками и ляхами да ливонцами? Морду воротишь, тать безродный!? А ну-ка, Тимоха, прижги-ка яго!

Честно говоря, я был бы и рад что-то рассказать, но нечего было. Не признаваться же в самом деле в работе на английскую, немецкую или турецкую разведку, как любят показывать в лубочных фильмах про разведку?! А с письмом, которым князь тут добрых полчаса трясет, вообще беда… Я же, «добрая» душа, покидая Россию, решил оставить Ване письмо с «предостережениями», эдакий привет из будущего. Дурак, одно слово! Снова, в сто тысяч пятисотый раз, я забыл об особенностях этого времени. Дебил! Дебил, что и себя и своих людей потащил в могилу! Какой государь, а уж тем более будущий Грозный, будет слушать увещевания и предостережения от своего слуги, да еще в категоричном тоне? Здесь и сейчас такие за такие советы сначала потрошили в подвалах, а потом четвертовали на потеху народу на Красной площади.

«Советы вздумал давать?! Пророк, Б…ь! Нострадамус, недоделанный!». Я уже понял, что живым отсюда скорее всего не выйти. Ваня, похоже, был очень качественно «обработан» и полностью поверил во все доказательства моего предательства. По его лицу было видно, что у меня нет шансов. «Черт! Попаданец, хренов! Жил, как срал! Делал в пол дела, шагал в пол шага! Б…ь! Рвать надо было! Всех и вся! Бежать к цели так, чтобы брызги в стороны летели! И с Ваней не церемониться и Курбского с Адашевым валить… Я же столько знаю и столько мог сделать…. Б…ь, а-а-а-а-а!».

В это мгновение в мой локоть буквально вжали раскаленный конец кочерги. Мордастый Тихоня при этом довольно мычал, железом давая сильнее и сильнее. Видно было, что нравилась ему эта работа.

— А-а-а-а-а! — орал я, ошалев от боли и запаха паленой плоти. — А-а-а-а — а-а!

Тимоха же уже несет новую железяку, загнутый конец которой алеет сильнее прежнего, и ее тоже тычет в меня.

— А-а-а-а-а! — рвался я вперед, врезаясь грудью в веревки.