Гроза – да еще какая! – грянула во время прохождения поездом латвийско-российской границы. Вечно хмурые и неразговорчивые гансы не доставили никаких хлопот, мельком сверив лицо с фотографией и молча тиснув в паспорт штамп о выезде, а вот родные погранцы заставили меня поволноваться всерьез. Едва рыжая грудастая прапорщица в подогнанном по фигуре хаки переступила порог купе, я взглянул в ее колючие, холодные, словно ледышки, змеиные глаза и сразу понял – что-то сейчас будет. Как в воду глядел.

– Когда вы фотографировались на паспорт? – долго, слишком долго, чтобы я мог оставаться безучастным, разглядывая мою фальшивую ксиву, наконец спросила она.

– А что? Не похож?! – я, как мог, старался выглядеть невозмутимо и даже растянул губы в некоем подобии улыбки. Но не тут-то было. Моя улыбка произвела на прапорщицу такой же эффект, как красная тряпка на быка.

– Я, кажется, задала вам вопрос! – злобно сощурив глаза, прорычала пограничница.

– Месяц назад примерно, – я пожал плечами. Потом кивнул на паспорт, где уже стояло четыре штампа, и на всякий случай заметил: – Я уже пересекал границу здесь, в Печорах, там же есть отметка.

– Место рождения? – резко спросила прапорщица.

– Город Луга, Ленинградской области. – Я укоризненно покачал головой – мол, какая же ты подозрительная – и снова улыбнулся. – Седьмое августа тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Вес – трипятьсот. Рост – пятьдесят сантиметров. На плече есть родимое пятно. Показать?

– Адрес по прописке? – не унималась рыжая.

– Улица Социалистическая, дом четырнадцать, квартира девять. Третий этаж. На стене рядом с дверью нитроэмалью написано нецензурное слово. Сказать какое? – я продолжал хохмить. Это получалось само собой. Видимо, так мне было легче скрыть волнение.

– Шутник? – Я готов был спорить, что она спросила это на полном серьезе.

– Вообще-то, нет, – ответил я. – Просто пьяный, вот и пробивает. Выпил за обедом в Риге две кружки разливного «портера» – до сих пор не отошел. Забойное у лабусов пивко.

Прапорщица снова прищурилась, сложила паспорт, сунула его в нагрудный карман форменной куртки и поднесла ко рту рацию:

– Восьмой. Восьмой.

– Да, Лена, – отозвалась рация мужским голосом. – Слушаю.

– Проверь паспорт. Андрей Андреевич Иванов. Номер… Серия… – не спуская с меня испытующего взгляда, попросила «восьмого» пограничница. В купе повисла напряженная тишина. Я продолжал улыбаться и упрямо делал вид, что меня интересует не моя дальнейшая участь, а происходящее на перроне. Там, у столба, почти «вошли в замок» две лохматые беспородные шавки – большая сучка и маленький кобелек. Кобелек, бедолага, как ни старался, но по причине разницы в росте все никак не мог пристроиться и от этого сильно нервничал и громко лаял.

– Порядок, третий, – наконец-то сообщил погранец. – Нет его в ориентировке.

– Поняла тебя, спасибо, – угрюмо буркнула рыжая и явно нехотя бросила мой паспорт на столик. – Всего хорошего.

Я так разнервничался, что едва не сделал глупость, вытерев лицо рукавом рубашки. Вовремя спохватился, даже не представляя, что это была только первая часть марлезонского балета. Вторая началась через пару минут, когда в открытую дверь вломился долговязый таможенник в надетых на нос очках в тоненькой оправе и устроил в купе настоящий шмон.