— Правда? — девушка с надеждой глянула на меня.

Ну что я мог ей другого сейчас ответить?

— Конечно.

Дарья вдруг посмотрела на меня совсем другим, жестким взглядом и произнесла:

— Я не выйду за него замуж. Слышишь? Чтобы не случилось, как бы все не обернулось — замуж за Собакевича я не выйду.

Я услышал в ее голове звон металла и вдруг понял, что она имеет ввиду. Она готова была наложить на себя руки, только лишь не идти под венец.

— Послушай… — попытался успокоить ее я.

— Саша…

— Дарья, все будет в порядке. Ты мне доверяешь? Все будет хорошо.

— Спасибо!

Она кинулась на меня с объятьями.

— Ладно, все, хватит. Отдыхать пора.

Убедившись, что Дарья успокоилась, я пошел к себе в комнату, погруженный в думы.

Из всего услышанного, виденного и сказанного складывалась весьма кислая картина увядающего семейства Шпагиных. Глава рода умер, оставив завещание, за которое тебе словно крысы грызутся тетя Велимира, дядя Амадей и старший брат Борис. И они догадались объединиться, потому что главный наследник все-таки я и основные козни идут в мою сторону.

Только вот сдается мне, что союз этот будет ровно до тех пор, пока они друг друга не считают конкурентами. Как только восприятие их измениться, они перегрызутся между собой. А сейчас даже готовы нанять профессионального убийцу, чтобы устранить меня.

Теперь вот еще добавилось в этот пазл желание породниться с Собакевичами. Какой только резон женить Дарью? Вряд ли там дело только в выкупе. Может, хотят устранить еще одного претендента? Ведь если им удастся убить меня, то на часть наследства — теперь уже моего, — претендует и Дарья. Замужество и смена фамилии исключат сестру из игроков за фамильные богатства — она уже будет представительницей другого рода. Вот это больше похоже на правду.

Остается еще загадка с письмом. Там явно что-то есть, очень важное, потому что Амадей и Борис ищут его.

Я закрыл дверь, чтобы никто без спроса не вошел. Достал из тайника лист письма. Пробежался взглядом. По ошибке первый раз, когда я увидел его, то решил, что отца просто отвлекли и он не дописал его. Но все было иначе. Отец письмо дописал. И есть еще как минимум две страницы. Вторая — у Бориса. А третья, самая важна, непонятно где.

Я пригляделся к подчерку, к чернилам, к наклону букв. Мне хотелось найти хоть что-то, что могло бы мне приоткрыть тайну этого письма. Внимательней присмотрел к бумаге, наклоняя ее на свету.

И вдруг понял, что одна ниточка, за которую можно зацепиться, у меня все же есть. И как сразу этого не заметил⁈

Отец писал письмо за раз, все три листа. Написал первый лист (который, сейчас у меня был на руках), потом подложил его под другие листы. Начал второй, который тоже подложил под низ — для мягкости письма. Соответственно, когда он писал третий лист, то первый был прямо под ним.

— Буквы! — выдохнул я, видя едва заметные продавленные линии.

Мне повезло, листы лежали не ровно, сдвинувшись немного. И потому отпечатки предложений третьего листа шли между строчками.

Трясущимися руками я схватил со стола карандаш и принялся очень аккуратно закрашивать бумагу. Раньше, когда я был ребенком, была у меня такая забава. Берешь монету, кладешь ее под лист и закрашивает карандашом. Получается черный оттиск с рельефом того, что лежало под бумагой.

Тут эффект похожий. Если закрасить карандашом бумагу, то проявиться в форме негатива то, что продавилось ручкой.

Я закончил работу и взглянул на письмо.