Он продолжал сжимать в руках пистолет.

— Могу выиграть, а могу и все проиграть, — осторожно ответил я. — Кто знает, что в следующий кон вычудит госпожа Удача? Но я настаиваю, чтобы вы не ставили имение. Есть идея другая.

— Какая? — тут же переспросил Дорошевич.

А вот теперь подсекаем.

— Ваша должность, — произнес я и на мгновение над столом повисла пауза.

— Что? Должность? — не понял Дорошевич. — Зачем тебе моя должность?

— Мне она ни к чему, — ответил я. — Но это ставка, по крайней мере, не оставит вас бездомным.

Взгляд Дорошевича стал другим, теперь в нем не было ярости, ее заменило смятение. Он ровным счетом ничего не понимал и от того искал подвох.

— Будем смотреть на вещи трезво, — продолжил я, понимая, что сейчас у меня есть максимум минута-две, чтобы убедить его согласиться. — Удача — штука непредсказуемая. Сейчас везет мне. А через мгновение — уже нет. Но может и продолжит везти. И тогда вам грозит остаться без жилья.

— Не переживай за меня! Не проиграю!

Ситуация выходила из-под контроля.

— К тому же что тебе будет с моей должности? В чем подвох? — продолжал Дорошевич.

Смятение проходило. Еще мгновение — и он начнет мыслить трезво. А это уже большие проблемы.

— Подвоха нет, — ответил я. — Но есть ставка чести.

Дорошевич вздрогнул. Остальные тоже напряглись. Ставка чести — это когда ты ставишь то, что важно тебе, но не принесет материального богатства твоему противнику. Практически ты ставишь на кон свою честь. Самая крупная ставка, которую только можно придумать.

И Дорошевича это должно было устроить, потому что в случае проигрыша денег он не терял, а чести у него и подавно не было.

— Клим Климыч, — обратился внезапно к нему Кощей. — Молодой человек дело говорит. Кто его знает, как пройдет игра? А остаться вам без имения очень плохо. Нельзя. Ну подумаешь должность? Другую найдете, в случае чего.

— А почему ты вообще решил, что я проиграю? — закричал Дорошевич.

— Да я просто…

— Я согласен! — рявкнул противник.

И повернулся ко мне.

— Принимай ставку — все твое выигранное против моей должности.

— Принимаю, — кивнул я.

Все облегченно вздохнули.

— Ну что же, — улыбнулся Дорошевич, тоже немного успокоившись.

И эта улыбка мне не понравилась. В ней уже не было ни паники, ни злобы, ни растерянности. А вот блеск хитрости проглядывался.

— Коль у меня ставка чести, то и я выбираю игру.

Я вопросительно глянул на противника.

— А разве карты…

— К черту карты! — перебил он меня.

В глазах Дорошевича вновь загорелся огонек безумия.

— Что нам эти бумажки? — он кивнул на стол, на котором лежали карты. — Как можно доверить свою судьбу этим картинкам? Будем играть в настоящую игру, в которую играют гусары.

Не успел Дорошевич договорить, как я все сразу же понял и у меня все оборвалось внутри. Теперь стало понятно, почему противник все это время стоял с револьвером. Не для того, чтобы палить по всем подряд из него. Он хотел стреляться.

— «Русская рулетка» — достойная игра для настоящих мужчин, у которых честь — не просто слово, — с гордостью произнес Дорошевич.

А потом взглянул на меня, как бы пытаясь понять — не сдрейфил ли я?

Давать заднюю было ни в коем случае нельзя — сразу же пристрелят и в реку тело выкинут. В звериной стае трусы долго не живут. Поэтому я произнес как можно громче:

— Играем!

Воздух искрился от напряжения.