Я была не просто «дедом» лагеря – детские лагеря от армии мало чем отличаются, – а старожилом. Мне даже многие завидовали – целых два месяца на море, а не две недели. И все можно – хоть на кухню иди в любое время, хоть плавай куда хочешь и сколько хочешь. Да, все так и было. К третьей смене я становилась кем-то вроде младшей пионервожатой. Раздавала с большого подноса на полдник булки или ватрушки. Могла взять себе две и чай налить на кухне, если заканчивался в общественном чайнике. Меня действительно отпускали плавать не в квадрате буйков на мелкоте, а доплывать до дальних буйков. Или уходить на дикий пляж вместе с вожатыми, где буйков не существовало. Вожатые пили вино, плавали голыми, я же просто плавала сколько хотела. Если бы утонула, никто бы и не заметил. Разве что повариха баба Таня, которой я помогала выкладывать котлеты на тарелки при раздаче, могла забеспокоиться, что я пропала. Повариха шмякала ложку пюре, я вилкой тыкала котлету и пристраивала на тарелку. Вдвоем мы быстрее управлялись. За помощь баба Таня шмякала мне две ложки пюре и лично выкладывала две котлетины. Но есть я не могла. Еда, переваренная, пережаренная, однообразная, утвержденная раз и навсегда кем-то, кто явно ненавидел детей и не желал им здоровья, в меня уже не лезла. В понедельник на обед – пюре, во вторник – макароны. И никак иначе. Не неделями, а месяцами, годами. Жаркое в среду, курица в пятницу. Ни разу не было, чтобы наоборот.

Булки – да, бабе Тане удавались. Она пекла каждый день разные, что, видимо, разрешалось, – то с маком, то с повидлом, то просто сдобные. Утром ставила тесто, замешивая в здоровенной кастрюле, чтобы к вечеру напечь. Четыреста штук. Иногда выходило четыреста пятьдесят. Но котлеты неизменно оказывались или переперченными, или пересоленными. Баба Таня не чувствовала вкуса, хотя честно пробовала сырой фарш. Просила меня попробовать, но я так и не смогла себя заставить. Баба Таня курила «Приму» и пила водку, как воду. Поэтому на ее вкусовые рецепторы полагаться не стоило, как и на память. Она забывала, посолила борщ или нет, и на всякий случай солила еще раз. Да и сама предпочитала посолонее и поострее. Острый перец могла есть не морщась. Впрочем, на булки она не жалела сахара и ванилина. Была доброй – в добавке никогда не отказывала и даже предлагала: «Кому добавочки?» Но никто не хотел – то, что лежало на тарелке, проглотить бы, какая уж там добавка… Всем пионерам, кто строил планы побега из лагеря домой, включая меня, баба Таня выдавала с собой «сухой паек» – пару яиц вкрутую, отварную картошку, булки или хлеб.

– Без еды сбегать нельзя, – серьезно говорила она. Конечно, потом шла к директору лагеря и докладывала, кто «утек». Беглецов возвращали или с автобусной остановки, или, самых прытких, с автовокзала. Мне удалось доехать до соседнего городка, дальше всех. И я знала, что меня «сдала» баба Таня.

– Зачем? – плакала я, когда меня поймали, вернули, и я опять стояла на раздаче, шмякая на тарелки котлеты.

– Так положено, – пожимала плечами баба Таня, – нельзя сбегать. Положено отбыть свой срок, вот и терпи.

Я была уверена, что до работы в пионерском лагере баба Таня сидела в тюрьме.

Но никто кроме меня не знал, что это повариха сообщала о побегах. Думали, ребята проболтались. А бабу Таню любили – она закрывала глаза на то, что мы воровали хлеб с подноса или сахар из сахарницы. Все просились на дежурство по кухне – перемыть подносы с несмываемым слоем жира или начистить ящик картошки. Баба Таня за труд платила щедро – угощала арбузом или дыней. Выдавала лишнюю ватрушку или могла пожарить картошку. Вкуснейшую, кстати.

– Баба Таня, почему вы всем такую картошку не жарите? – спросила я.