– Что у тебя там? Три сиськи или ноги кривые? Нечего отбиваться от коллектива. У нас тут все равны. Раз приехала, живи по уставу лагеря. Мне тут отщепенцы не нужны.

У Вики был мягкий белый животик. Она вся была мягкая и белая. Тогда-то мы, девочки, и увидели ее купальник – ахнули от восторга, онемели от зависти. Вика же решила, что все дело в ней, а не в купальнике. Мы – вечно голодные, поджарые, с накачанным прессом, легко раздевающиеся, не стесняющиеся своего тела, очень отличались от нее, откормленной, стеснительной, холеной, умазанной кремом. С пушком, виднеющимся над трусами. Наверное, именно этого она и стеснялась – заметной волосяной дорожки, ведущей от пупка вниз.

Но мы смотрели не на растительность, а на купальник. А еще на головной убор. Боже, у Вики была шляпа, настоящая, плетеная, с лентой. Подходящая под роскошный купальник. Один цвет. У нас-то даже панамок не имелось, не то что шляп. А Вике мама велела головной убор не снимать, чтобы не напекло и лицо, не дай бог, не загорело. Вика говорила, что лицо не должно быть загорелым, а почему – не помнила. Но маму слушалась – шляпу не снимала и сидела в тени. А мы… если напекло – нырни с головой. Еще на панаму тратиться. Трусы на голову натяни и ходи. Про лицо мы слушали внимательно. Потому что нос красный, подбородок черный. Под глазами – белое, а на лбу и на щеках выступившие конопушки. Они появлялись даже у тех, у кого их сроду не было. «Сроду-роду», как говорила Старшуха. Руки тоже были черными, но не до конца, а ровно до того места, где начинались рукава футболок. Животы, конечно, белые, ноги – черные. Грудь и спина – красные.

Вика тогда, раздеваясь, доплакалась до настоящей истерики. Ее трясло. Мы не могли ее успокоить, как ни пытались. Наконец, она провалилась в спасительный обморок. Старшуха велела принести воды и полить:

– Цирк тут устроила.

Но никто с места не двинулся. Поливать Вику грязной соленой водой мы точно не собирались. Наконец на помощь пришел вожатый, отвечавший за мальчишек. Он кинулся, подхватил Вику, велел мальчишкам сбегать за водой из фонтанчика и предупредить водителя. Потом на руках донес Вику до автобуса и потребовал немедленно везти в лазарет. Да, к счастью, ничего страшного не произошло – нервное перенапряжение, тепловой удар. Старшуха, вызванная в кабинет директрисы, которая подробно объяснила, кого она довела до срыва и что ей за это будет, остаток смены вела себя тише воды, ниже травы. Даже по палатам не ходила, не проверяла, кто не спит после отбоя. Вику оставили в лазарете, пока она сама не пожелает вернуться в отряд, на свободном режиме, от греха подальше. Девочки носили ее наряды, явно сшитые по выкройкам из «Бурды». И, конечно, красились ее косметикой. Негласное правило лагеря – пока ты в лазарете, твое имущество становится общим.

* * *

Заброшенный маяк. Заколоченная, заваренная намертво дверь. Кому он светил, когда работал? Наверняка тем кораблям, которые приставали к пирсу. Или так и не пристали, а остались лишь в планах. Как не были заселены новые корпуса пансионата. Здесь, прямо напротив. Когда-то новые. А сейчас, спустя тридцать лет, облезшие, с крохотными балконами, наверняка считавшимися модными и современными. Новое здание было обнесено сеткой-рабицей, в некоторых местах с зазубринами сверху, вроде колючей проволоки, чтобы никто не смел перелезть. А зачем лезть? Что там осталось? Иногда вспыхивает светом одинокое окно и появляется фигура. Сторож? Нет, кто-то живет. Вот еще один балкон – «живой». Полотенца сушатся. И вдруг – звук разбитого стекла. Явно окна. И тут же – поток отборного мата. Чуть дальше – дырка в сетке, как без дырки-то? Всегда должна быть, хоть в заборе, хоть в сетке – короткий путь на волю.