Так они ходили больше часа, глядя на Мунка, Вермеера, Уржеля, Хоппера, Мира и многих, многих других, не столь известных, но дивных, и в какое-то мгновение он понял, что страшится, а может быть, и желает, чтобы эта женщина, такая привлекательная, почувствовала, что у нее кружится голова, она задыхается, сражена таким количеством прекрасного, развешенного по стенам. Он уже ценил ее гораздо больше, чем ожидал. И снова Жоаким Мир, потом Коро и Hortus Conclusus Марка Молинса.

Почувствовав, что у нее устали ноги, Нина присела на одну из скамеек, расставленных в стратегически важных местах; и поморщилась, как будто у нее немного кружилась голова.

– Как можно иметь столько…

– Что ж… Нужно всего лишь посвятить этому жизнь и все состояние. Но поверь, для меня это счастье.

– Все это гораздо поразительнее, чем я думала.

– А что ты себе представляла?

– Картины. Музей. Зевающего смотрителя. Незнакомые картины, которые ничего тебе не говорят… Очень тоскливое зрелище.

– А на самом деле?

– Красота, назвать которую я не умею. Прочная, неоспоримая красота. – Она помотала головой. – Прости, пожалуйста, но мне хочется плакать.

– Поплачь, если хочешь. Это твое святое право. – Он указал на стены. – Они прекрасно тебя поймут.

– Как же я тебе завидую, – сказала она.

И они некоторое время помолчали, как будто в ожидании чего-то, как будто нарочно хотели отсрочить грядущую смерть.

– А что ты будешь выставлять в Цюрихе?

– Тридцать пять картин. Нет, в конце концов их будет тридцать семь.

– Ты часто организуешь выставки?

– Две в год, чтобы помочь своему Благотворительному фонду оплачивать расходы: одна из них в Цюрихе и длится недолго, а другая, в Барселоне, постоянная, и в ней я время от времени что-нибудь меняю. Чтобы моя коллекция могла порадовать и других.

– Это выставка в Городском музее?

– Раньше она была там, а теперь уже два года располагается в здании Фонда.

– Значит, то, что мы видим здесь, – это еще не все.

– Вот именно.

Они еще помолчали. Ж. Г. взглянул на убитую горем женщину, сидевшую на кровати, покрытой красным пледом, и не желавшую смотреть на пустынный пейзаж, простиравшийся перед ней за раскрытым окном. Потом обернулся к Нине.

– Мне жаль, что не все они всегда здесь со мной, хоть они и в здании Фонда. Но когда они возвращаются ко мне, – он широко улыбнулся, – наша встреча прекрасна. Хоть я и хожу инкогнито туда, где они выставляются, чтобы на них взглянуть.

– Ты сам решаешь, какие картины поедут на выставки?

– Конечно. Я доверяю экспертам, но это моя коллекция, и последнее слово за мной.

– И когда Шагал и автопортрет…

– Новые приобретения несколько лет хранятся у меня, прежде чем выйти на свет божий. Как вино в дубовой бочке.

– Ты хочешь, чтобы у них не оставалось сомнений, что здесь их дом.

Он улыбнулся, и оба затихли. Нина еще пару раз прошлась в тишине по залу. А он смотрел не на картины, а на то, как она смотрит на картины. И тут Нина сказала, я бы осталась здесь навсегда.

– Я тоже.

– А это что такое?

Она остановилась в дальнем уголке зала перед подставкой, на которой был представлен простой, но волшебный пейзаж, очень мастерски освещенный.