– Мы можем на вас рассчитывать? – настаивал завуч.

Его предложение настолько ошеломило меня, что я был не в силах отказаться. Итогом был упоительный экстаз. Я потрясен, этого выплеска адреналина мне хватит на долгие годы. И я в восторге. О! Теперь я непобедим. Как древнегреческий герой, не созданный для поражений. Можете звать меня Тезей.

Эбро

– Эх, до чего несладко нам там пришлось.

– Потерпи еще чуть-чуть, мы скоро остановимся, хорошо? И сходишь в туалет.

– Все не решались да не решались, и в конце концов скомандовали, на переправу, возле города Мора-де-Эбро. А было-то, черт его дери, уже слишком поздно. Уж если отступать, то с толком. Но командиры наши никуда не годились. Все делалось через пень-колоду.

– Кажется, мы как-то раз уже тут останавливались; когда в первый раз тебя туда возили.

– Кровавая мясорубка. А как мне было страшно, так страшно, что до сих пор об этом снятся кошмары. Чего мы не пережили…

– Да-да, когда умерла мама. Здесь пекут рогалики, и ты сказал, что они очень вкусные.

– Парнишка из Теруэля, бедняга, прямо посреди реки, когда начали бомбить… Бум, бум, грохотали бомбы, так, что жуть берет. И этот пацан застыл, весь бледный. Как живой мертвец. Даже не пригибался и не пытался стрелять по тучам.

– Ну что ты, не убивайся так. Я приеду тебя навестить, как только смогу.

– Его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. Мне кажется, его звали Хасинто. Или что-то вроде того. Но лицо – как сейчас вижу. Его, ну и сержанта Мая, дело ясное.

– И как-нибудь в выходные, когда им в школу не нужно, я тебе и внучек привезу, ладно?

– Да. Я уверен, что он был из Теруэля. Каждую ночь он мне снится. Даже если бы он затерялся в огромной толпе на футбольном поле, я бы тотчас его нашел, бледного как полотно. Точно, Хасинто.

– С тех пор как мы решили развестись, я никуда не успеваю… эх, просто разрываюсь… А еще ты можешь писать нам письма. И телевизор смотреть. Ты представляешь, я добился, чтобы у тебя в палате был телевизор! Не сомневайся, тебе там будет очень удобно.

– Бедный парень. Когда мы переправились на другой берег, он так и лежал неподвижно.

– Мне пообещали, что кормить будут гораздо лучше. Совсем не так, как в прошлый раз.

– Ну так что же, пришлось мне его взвалить на плечи, окоченевшего, будто он замерз, и тащить на себе. А то он так бы и лежал там. А сержант Май кричит, оставь его в лодке и беги, паскуда!

– Посуди сам, когда от родственников поступают жалобы, им такой нагоняй влетает! Ты только подумай!

– И вот: сержант орет, а ну-ка живо все покинули лодки, ядрена вошь. И ты шевелись, ишь защитничек нашелся! – это он мне. А как я мог его там бросить, как я мог бросить беднягу Хасинто, застывшего, как мраморная статуя…

– Не все им жить, как у Христа за пазухой; это они хорошо уяснили. Так что об этом ты, папа, не волнуйся.

– Но как только я поднял его, чтобы вытащить из лодки, пуля раздробила ему голову, как спелый гранат.

– Ты же понимаешь, что мы не можем. Дома места нет. А у меня сейчас все в жизни перепуталось, папа.

– Его убили из-за меня. Если бы я Хасинто не поднял… Такое впечатление, что я нарочно его подставил. Показал им мишень, куда стрелять, понимаешь?

– Смотри, смотри! Здесь мы и остановимся.