– Если бы я его оставил в лодке, он так бы и лежал там, наверное. Но мог бы выжить.

– И я тебе еще парочку в пакетик положу. Только не вздумай им его показывать, когда мы приедем, а то вдруг ругаться будут.

– Я часто думаю, что эта пуля была предназначена мне.

– Нет-нет, ну что ты; это я неправильно выразился. Конечно, никто не может на тебя ругаться!

– А если я долго об этом думаю, клянусь тебе, я не могу заснуть. Ночь превращается для меня во мрачное ожидание. Не только из-за этого, но и из-за других вещей, о которых я никому никогда не рассказывал.

– Видишь? Будешь там жить, как король: можешь вставать, во сколько тебе заблагорассудится. Эх, мне бы такую жизнь!

– Ночь мне страшна: раньше меня отвлекали то бабушкин храп, то неурядицы в суде… Я скучаю по храпу и по неурядицам. Мне снится только одно: я посреди пулеметного гнезда, но среди жуткого молчания; такого глубокого, что оно меня будит среди ночи, и я обливаюсь потом. И тогда прошел слух, что нам вот-вот поступит приказ отступать и бежать к реке. А ты понимаешь, что это значит?

– У тебя постепенно наладится собственный распорядок дня, вот увидишь.

– Что нам до смерти хотелось бросить это пулеметное гнездо, но мы боялись бежать к реке, потому что там мы окажемся беззащитны и стрелять в нас будет проще, чем стрелять по мишеням с переломанными крыльями.

– Ты вечно жаловался, что, когда приходит Синта, тебе надо вставать. А теперь не надо. Заживешь по-королевски. Ну все, приехали.

– С переломанными крыльями – это не мишени, это голуби. Стрельба по голубям, по птицам.

– Что ты бормочешь, папа?

– Лежать у пулеметной батареи было гораздо хуже, чем сейчас в постели. Ведь когда тебе двадцать лет, умирать не хочется. Сейчас-то мне оно уже до лампочки, по правде сказать… Только воспоминания мешают, застряли в голове.

– Давай я помогу тебе выйти из машины.

– Нет, и сейчас не хочется. Но я смирился. И только думаю, что жизнь могла сложиться по-другому. Это единственное: по-другому. Всю жизнь занимался чужими бедами… И никогда не мог избавиться от страха остаться наедине со своими мыслями.

– Оп-па! Давай. Наверное, сначала свожу тебя пописать. Ты ведь хочешь в туалет, да?

– А тем, кто постарше, все было до лампочки. Их так все достало, что они уже забыли о страхе. А я только жить хотел.

– А потом рогаликов купим. Куплю тебе их сколько хочешь.

– Да. Те, кто был старше всех, вели себя по-другому. Как тот лейтенант с треснутым голосищем.

– Нет, папа, сначала пописай.

– Ядри его; он встал, расставив ноги, в полный рост, и заорал, эй, вы, подонки, вызываю вас на бой, потратьте пули на меня, а не на пацанов, так и сказал. Я даже разревелся, такой он был храбрый… или такой отчаянный, кто его разберет.

– Да-да, конечно, я подожду. Не торопись, мы не спешим.

– И все давай ему кричать, ложись, лейтенант, ложись, черт тебя дери. А сержант Май кинулся на него, словно игрок на поле регби, чтобы повалить на землю; но было слишком поздно.

– А в воскресенье я к тебе приеду, ладно? И внучек привезу. Если ничего не случится, конечно.

– До чего не доведет отчаяние после стольких месяцев на фронте. Ох и несладко нам пришлось. Да где же мы?

– А деньги тебе здесь не понадобятся, и не думай… За тобой будут так ухаживать…

– Нет-нет, а где же враг?

– А если что, позвони мне. Или пусть они сами позвонят, как хочешь. Чего им стоит.

– Несладко, горько нам пришлось.