– Даже не знаю, что тебе и сказать, мне кажется, эти булочки тоже очень вкусные.

– Не знаю, видел ли кто, как я в него стрелял.

– Да-да… Вот именно, заверните мне штучек двенадцать. Папа обожает сладкое.

– Я и сам не разберу, в одних ли ангелов я целился или и в сержанта тоже.

– Вы их сами печете?

– Нет. Нам их завозят. Из деревенской пекарни. Что он бормочет, не разберу?

– Так, ничего. Он немного того… Бедняга.

– Не знаю, я ли его убил, ведь выжить в этом пекле, стоя в полный рост, можно было только чудом.

– Ну что ж, шикуем: еще шесть штучек детям. И передайте поставщикам из пекарни, что мы им очень благодарны. Да, будьте добры, в другой пакетик.

– А многие утонули, потому что приток реки был узкий, но глубокий, сука, и нас уносило течением, полуживых от усталости и страха…

– Давай, папа, пошевеливайся, а то никуда не успеем. Всего вам доброго.

– Мне кажется, что застрелил его все-таки я. Но до сегодняшнего дня никто на меня не подал в суд. А теперь они умерли. Без сомнения, все уже мертвы. Правда?

– Как бы нам не попасть еще и под дождь…

– Но каждую ночь я боюсь, что вернется сержант Май и скажет мне, что так оно и было, что это я его убил, и когда он лежал уже мертвый, в него вонзился осколок от снаряда, а раненые ангелы медленно падали с неба, не жалуясь, истекая белесой кровью с ароматом глицинии.

– Ну давай же, папа, садись… Через полчасика будем на месте.

– Я каждую ночь его жду. Я знаю, он скоро придет. И скажет, ты меня убил, ты командира убил, подлец. Поэтому вас и осталось в живых только трое из тридцати ребят, паскуда. А ты вдобавок подстрелил пять ангелов небесных, которые на коленях меня умоляли, чтобы я загнал тебе пулю в задний проход, ангелочки…

– Нет-нет, не беспокойся, не надо! Я сам пристегну тебе ремень.

– И больно же будет, когда схлопочешь пулю в задницу… Почти так же мучительно, как вспоминать о том, как прожил жизнь. Да и не жизнь это вовсе.

* * *

– Пациент должен был поступить на прошлой неделе.

– Я знаю, но у меня возникли трудности, и…

– Дирекция прислала мне уведомление, что вам придется внести плату за пропущенную неделю.

– Но как же… Ведь мы…

– Учитывая имеющийся спрос, даже глядеть на пустующую палату было неловко.

– Давайте это потом обсудим. Смотри, папа, эта дама…

– Я директор дома престарелых, господин Тена.

– Ты нарядился бабой, сержант Май. И застрелишь меня, пока никто не видит. Я это заслужил.

– Давайте осмотрим палату?

– Пиф-паф! Куда ты мне загонишь пулю? В рот? В задницу? В живот? Прямо в сердце?

– Нет-нет, в лифтах пациентов постоянно кто-нибудь сопровождает. Постоянно! Видите, без ключа в лифт не зайти.

– Это ловушка. Он ведет прямо к реке. Скажи, ты хочешь утопить меня в Эбро?

– А пациентов в возрасте, таких как ваш отец, постоянно, постоянно, постоянно кто-нибудь сопровождает. И они греются на солнышке в саду… Они это очень любят. Вот, пройдите сюда, пожалуйста.

– Гляди-ка, папа! Какая красивая комната… Нравится тебе?

– Поглядите, не прячется ли здесь сержант Май. Чтобы я получил по заслугам.

– Скоро кушать пойдешь, а?

– Ладно, пока, папа, приятного аппетита. Я приеду тебя навестить, как смогу… Ну что ты вдруг, папа? Послушай, мужчины не плачут!.