Но Светка вдруг сказала:

— Я не буду петь.

— Как?! — опешил Василий Григорьевич.

— Зачем я буду здесь петь? — уныло сказала Светка. К ней вернулось вчерашнее настроение. — Что здесь — сцена? И музыка… где?

— Есть музыка, — живо сказал старшина н крикнул в окно: — Ковалёв! Баян!

— Не буду я петь… — опять сказала Светка

— Это же наши пограничники! — Людмила Ивановна сделала большие глаза и изумлённо покачала головой.

Она бы спела сама, если б могла! Какое может быть настроение, когда здесь — граница!

— Светка! — в один голос сказали ребята.

— Зачем я буду петь? Меня никто не поймёт. Здесь нет ни одного армянина!

— Это почему же? — спросил с любопытством старшина.

— А что ему здесь делать, в такой степи? Нечего, — пожала плечами Светка.

— Ну что ж, — сказал строго старшина. — Уговаривать мы, конечно, не будем. А армяне у нас тоже есть. И казахи, и украинцы, и белорусы. Все есть! Ковалев! — крикнул он солдату с баяном. — Где лейтенант Гаспарян?

— Вчера улетел в отпуск в Ереван, товарищ старшина! — ответил солдат.

— А Сореян?

— В наряде!

— Не может быть! — удивилась теперь Светка.

— Может, — сказал старшина. — И делают они здесь то же, что все мы… Ковалев, ты откуда?

— Из Киева!

— А что здесь делаешь?

— Охраняю государственную границу Союза Советских Социалистических Республик!

— Вот как! — сказал старшина и вернул паспорт Василию Григорьевичу, который не знал, куда деться от стыда и неловкости.

Целые бригады писателей и артистов из всех республик мечтают попасть на далёкие заставы, выступить, прочитать, спеть! А тут на тебе! И он только ходил по вагону и качал головой: «Ну и семейка! Нет, хватит! Только до Улан-Батора!»

И хотя Светка чувствовала себя виноватой и смотрела так, будто пыталась что-то молчаливо объяснить, никаких объяснений на этот счёт Василий Григорьевич не принимал. Таких вещей он понимать не хотел! И повторил: «Только до Улан-Батора!»

Но в Улан-Баторе он вдруг оказался в числе почётных гостей слёта и вместе со всеми смотрел с трибун Мавзолея на парад монгольских пионеров, вместе с тысячью ребят поднимался по тропе на вершину горы Зайсан к памятнику советским бойцам, которые на реке Халхин-Гол громили японских самураев…

А сейчас он стоял у окна гостиницы и смотрел, как вдали наливались светом зелёные сопки, как вспыхивали на груди коренастого генерала Золотые Звёзды и как по площади Сухэ-Батора приближался к гостинице бывший знаменитый в Монголии футболист, ныне работник пионерской организации — человек по имени Церендорж.

И чем ближе он подходил, тем предчувствие необыкновенного, охватившее Василия Григорьевича, становилось всё явственней.

ВО-ПЕРВЫХ, ВО-ВТОРЫХ И В-ТРЕТЬИХ…

— Сайн байну! Доприй день!

На пороге номера возник улыбающийся Церендорж. Волосы торчали на его голове во все стороны, как чёрные сияющие лучики, глаза лукаво улыбались, и казалось, само смуглое монгольское солнышко — с галстуком на груди — произносит ласково: «Сайн байну! Доприй день!»

Василий Григорьевич с интересом посмотрел на Церендоржа. Улыбался Церендорж как всегда, кланялся как всегда. Одет был в чёрный аккуратный костюм как всегда.