— Конец Империума… — задумчиво произнес Телемахон.

Леор фыркнул:

— На мой вкус, малость театрально, но звучит приятно.

Солнечный Жрец упал на четвереньки, покорившись разрушающему его гниению. Внутри предплечья с сухим резким треском переломилась кость, и он рухнул на палубу кучей тряпья. Вокруг нас клубился смрад разложения. Телемахон подошел к умирающему и поставил сапог ему на спину.

— Маленький призрак, я сам хозяин своей судьбы и не люблю пророчеств.

Возможно, в этом я был впервые согласен с ним. Он пнул разлагающегося жреца в бок, принудив привидение перекатиться на спину. Я ощущал, насколько слаба его злость — эмоция присутствовала, но ей не хватало пыла. Еще недавно он бы наслаждался насилием, чувствуя возбуждение от власти над другим существом, — однако это удовольствие было одним из множества, которых я его лишил. Теперь Телемахон мало что чувствовал, если только я не позволял ему этого. Не существовало лучшего способа держать его в узде, чем контролировать ощущения, ради которых он жил.

Ашур-Кай наконец-то добрался до нас и упал на колени рядом с угасающим призраком. Его красные глаза все еще слезились от света Астрономикона, заливавшего мостик, пока мы не закрыли оккулус.

— Ты плачешь, альбинос? — рассмеялся Леор.

— Глупцы, — прошептал Белый Провидец. — Уничтожить столь полезное создание… Воплощение самого Императора… Глупцы, все вы.

Солнечный Жрец не мог говорить. Из распахнутого металлического рта белой дымкой сочился туман. Одна из трещин на щеке разошлась, половина маски отвалилась, и показалось прятавшееся под ней, лишенное кожи лицо. Существо попыталось снова подняться на трясущихся, тонких, как палки, ногах. Сапог Телемахона опрокинул его обратно на пол. Ашур-Кай выглядел опустошенным. Во взгляде, которым он наградил Леора, была такая боль, что мне показалось, будто он сей же час готов вырвать душу Пожирателя Миров из тела.

— Глупцы, — повторил он тише, но более яростно.

Солнечный Жрец повалился, распадаясь, как сыплющийся между разведенных пальцев песок. На его месте остались лишь мокрое одеяние и покров пепла на палубе. Ближайшие мутанты закашлялись, вдохнув прах мертвого призрака.

Никто из нас ничего не сказал. Было ли это предупреждение слабого? Пророчество духа? Или же просто очередное проявление воплощенного безумия в волнах Ока?

На мои невысказанные мысли отозвалась Гира. Пока мы глядели на останки духа, она подошла ближе ко мне.

«С каждым днем пламя твоей души пылает все ярче, господин. Нерожденным известно твое имя, и с каждым твоим вдохом его узнают все новые. Что-то происходит. Грядут перемены. Этот… жрец… бежал от нас, но он придет вновь. Я знаю это. Я обещаю».

«Я верю тебе, Гира».

Я оглянулся на Ашур-Кая:

— Брат?

Он сидел на корточках, перебирая рукой пепел у наших сапог.

— Астрономикон слаб здесь, Хайон. Даже самое проецирование его образа должно было потребовать колоссальных усилий. А вы по злобе заставили его умолкнуть одним-единственным выстрелом, сделанным из невежества.

— Он донес свое предупреждение, — ответил я.

Мне казалось, что будет мелко принимать чью-либо сторону. Я не отдавал Леору приказа стрелять, однако и не оказывал погибшему существу такого почтения, как Белый Провидец. Оба брата испытывали мое терпение — Леор непредсказуемой агрессивностью, а Ашур-Кай своей упрямой тягой к мученичеству.

Он просеивал пепел, и воинственное настроение покидало его.

— Этот прах станет неоценимым реагентом для моих ритуалов.