Крутанув финт, Михаил Капитонович сделал прямой выпад, выбросив далеко вперёд руку с саблей. Быть бы Герману проткнутым насквозь, если бы не выставил он перед собой, схваченный за мгновение до того, большой глиняный кувшин с широким горлом. В это-то горло и угодил ржавый артюховский клинок.

Бесспорно, когда-то и сабля, и кувшин знавали лучшие времена. Увы, времена те канули безвозвратно, ибо оба предмета, не перенеся встречи друг с другом, в один миг погибли – клинок сломался у самого эфеса, а кувшин, лопнув по окружности, разнялся в руках Крыжановского на две части.

– Сосуд Салтовской культуры! Один из немногих, дошедших до нас в целом виде, – голосом смертельно раненого человека возопил Артюхов.

Прыгнув вперёд, Герман одной рукой заломил ему руку за спину, а второй обхватил за шею – обломок сабли упал на пол, а археолог взвыл от боли:

– Варвар, немецко-фашистский варвар!

Не отпуская Артюхова, Герман окинул взглядом стол, за которым тот трудился перед неожиданным визитом однокашника. Там в беспорядке лежали человеческие кости, и стояла объёмистая банка формалина. Глядя на неё, Герман про себя ухмыльнулся: «Вот где источник столь завидного Мишиного возбуждения – надышался, поди». Вслух же он сказал:

– Ты тут, смотрю, окончательно рехнулся среди своих экспонатов!

Канонада за окном всё продолжалась. Из-за неё учёные прозевали появление Никольского. Войдя в помещение, младший лейтенант невозмутимо заявил:

– Товарищи учёные, простите, что прерываю ваши дружеские объятия, но Герман Иванович, пять минут уже прошло.

– Понимаете, меня тут за немецкого агента приняли, – решил признаться Крыжановский.

– Я-то понимаю, – всё так же ровно сказал Никольский. – А вот вы, товарищ профессор, за годы, проведённые вдали от родины, видимо, забыли, что суть советского человека заключается в бдительности. Так что сюрприз, как мне кажется, вышел обратного свойства – совсем не для товарища Артюхова, а для вас самого.

– Так вы что же…, – подал голос археолог, который всё ещё продолжал оставаться в неудобной позе с заломленной за спину рукой.

Спохватившись, Герман отпустил старинного приятеля и отошёл на шаг.

– Да-да, Михаил Капитонович, – важно кивнул Никольский. – Товарищ Крыжановский – никакой не предатель. Он только что вернулся из заграничной командировки, в ходе которой выполнял ответственное задание партии и правительства. Во избежание недоразумений, оговорюсь, эта командировка носила совершенно секретный характер, и интересоваться ею – значит, навлекать на себя подозрения в шпионаже.

– Подозрения в шпионаже…, – как эхо, повторил Артюхов, потирая плечо. – Теперь ясно…

Несколько секунд он переваривал новую информацию, а затем снова пришёл в возбуждение (видно, пары формальдегида продолжали по-прежнему воздействовать на нервную систему):

-…И очень рад, что ошибся. Герман, приятель, как славно, что я тебя не проткнул! А ты тоже хорош, тот ещё фрукт, задал мне трёпку! Ну, да чего уж теперь… Полагаю, как оно принято у русских людей после драки…

Археолог подмигнул по очереди обоим визитёрам, громко ударил в ладоши, а затем предложил:

– …Хлопнем по маленькой, тут в институте имеется изрядный запас спиритуса.

Герман в ответ развёл руками, а Никольский назидательно поднял палец и поправил Артюхова:

– Не у русских, а у советских людей, так говорить грамотнее. Что касается поступившего предложения, то я – «за», тем более что товарищ Берия с его гениальной прозорливостью всё заранее предусмотрел и распорядился выдать для такого случая сухпаёк.