– Понятно, – пьяно кивнул Динэр Кузьмич.

– Михаил Капитонович шутит, – подал голос Крыжановский. – Не над вами шутит, надо мной. Помышляет уличить в невежестве. Не тут-то было – на самом деле поливными называются керамические изделия, покрытые поливой. Это такой сплав, вроде глазури или муравы.

– Теперь снова непонятно, – возмутился Никольский, укоризненно глядя на Артюхова. – При чём же здесь тогда поливной понедельник?

В ответ археолог лишь пьяно загоготал.

– Вот, Герман Иванович, то, о чём я говорил! – потряс в воздухе пальцем младший лейтенант. – Олег и Игорь – князья! Правый и левый берега! Семь пятниц, одним словом!

Институтский «спиритус» оказался забористым, и Крыжановский не на шутку захмелел. Прикрыв один глаз, он глянул на Артюхова, с довольным видом устроившегося в окружении различного рода артефактов. Размышлять над выходками коллеги не хотелось, зато думалось иное:

«Эх, а ведь когда-то и у меня так складывалось: наука, раскопки, находки, открытия, работа в кабинетной тиши… Да, потерянная навсегда линия жизни».

Глянув другим глазом, Герман обозрел Никольского и понял, что тот олицетворяет совсем иную жизнь – ту, что началась с шагов на лестнице однажды в апреле тридцать девятого. Эта жизнь постоянно полна смертельной опасности, каждый её новый день требует чрезвычайного напряжения сил. Но зато и находки получаются – не чета артюховским яйцам! Находки и награды. Ева! Да, его далёкая прекрасная Ева, которая сейчас на пятом месяце беременности, и о которой он не забывает ни на минуту, ни на секунду.

Открыв оба глаза, профессор истории и капитан госбезопасности Герман Крыжановский вновь обрёл бинокулярное зрение, а с ним и полноту мироощущения.

Глава 4

О том, куда может укатиться яблоко, пусть и упавшее недалеко от яблони

«У белого человека слишком много начальников».

20 сентября 1942 года. Окрестности Балдогры на границе Бенгалии и Сиккима.

Странные ощущения постоянно преследуют европейца, оказавшегося на Востоке.

На глиняном берегу у самой воды, как прыщ на лбу, торчит серый камень высотой со взрослого мужчину; у его основания хлюпает покрасневшая от размытой глины река. Вокруг каменной громады скачет невысокий темнокожий человек в набедренной повязке, неистово размахивая кирпичом в одной руке и мокрой шваброй – в другой. Но стоит лишь приглядеться, и становится понятно, что кирпичом и шваброй человек не просто машет, а, уподобившись банщику, скребет этот неподъемный булыжник. При этом шершавый кирпич заменяет мочалку.

Американский подполковник Илья Андреевич Толстой с любопытством рассматривал сумасшедшего. В том, что перед ним именно безумец, он не усомнился ни на секунду. Ведь какие бы дикари не обитали в этих джунглях, но подобное мракобесие не придет на ум человеку здравомыслящему.

Пользуясь тем, что водитель грузовика вынужденно сбросил скорость, ибо дорога расплылась от недавнего дождя, Толстой высунулся в окно и продолжил разглядывать полуголого индуса, надраивающего камень. Мысленно американец уже продумывал, как этим эпизодом половчее блеснуть в беседе с друзьями по возвращении в Штаты. Ведь это самая настоящая «местная экзотика», ради которой белые люди и отправляются в дикие страны!

Черный человек громко гикнул и, перехватив швабру, со всей дури стукнул черенком о серый камень.