А уснул американец, едва коснувшись кровати. Даже не успела мелькнуть мысль о законном отдыхе и трудном дне. Сознание просто выключилось, как лампочка…

…Но вот пробуждение получилось неудачным. Мало того, что раскалывалась голова как после доброй попойки, так еще под окном криком избиваемого щенка кричала неизвестная пичуга.

От души ругаясь и проклиная Британию вместе с ее колониями, Толстой оделся, привел себя в относительный порядок и решил выйти на свежий воздух. Тем более что солнце приближалось к зениту. Возможно, голова болела еще и оттого, что подполковник переспал. Как говаривали русские предки: пересып хуже недосыпа.

Дом хранил совершенное молчание. Толстой вышел на крыльцо. В кресле-качалке спиной к дверям сидел встретивший его вчера англичанин. Американец поздоровался.

– Не хотите ли чаю, сэр? – спросил вместо приветствия мистер Дауни, поворачиваясь в кресле.

– Спасибо, – ответил Толстой. – Лучше кофе. Голова гудит зверски. Кофе должен помочь.

Мистер Дауни сказал смущенно:

– В моем доме эдакой гадости отродясь не водилось, – но тут же бодро добавил. – Настоятельно рекомендую чай! Чай – отличное средство от мигрени! А от кофе только сильнее клонит в сон и громче гудит голова!

– Ну, да, – отвечал Толстой, со вздохом опускаясь на ступеньки. – В детстве, помнится, я тоже лечил ангину холодным пломбиром.

– А вы зря смеетесь, подполковник, – скривился мистер Дауни, снимая со столика крошечный чайник. – Я не устаю повторять: чай – это эликсир жизни.

И добавил ворчливо.

– В отличие от кофе…

– Живая и мертвая вода, – сказал Толстой, растирая виски пальцами.

– Простите? – Чайник и ложечка зависли на полпути к точке рандеву.

Не открывая глаз, Толстой, старательно шевеля губами, ответил.

– В сказках моих предков если рыцарь гибнет, то нужно его полить мертвой водой, ну, как цветок в горшке… Полить мертвой водой, чтобы заросли раны, а затем влить в рот живую воду, чтобы вернуть к жизни… В том же безмятежном детстве мама рассказывала мне подобные волшебные истории. Называются они «ска-ззз-ка».

Вспоминать было больно. Как и вообще думать. Толстого мучило наваждение, что ночью к нему в ухо забралась большая сколопендра и теперь выедает изнутри мозг. Отложит там яйца и через неделю изо рта, носа и ушей наружу полезут многоногие коленчатые твари.

– Прошу, сэр, – торжественно заговорил мистер Дауни. – Ручаюсь, через четверть часа вы и думать забудете о головной боли.

Поблагодарив, Толстой без особенного энтузиазма принялся цедить «эликсир». А радушный хозяин, удовлетворенно хмыкнув, вернулся к созерцанию плантации.

– Ваши родители ведь из России? – спросил он минуту спустя.

– Теперь говорят «СССР», – равнодушно ответил подполковник.

Мистер Дауни снова повернулся к собеседнику.

– Обычно дети эмигрантов, говоря о бывшей родине, проявляют хоть какие-то эмоции, подполковник…

Толстой пожал плечами.

– А я её совсем не помню, – сказал он. – А географическое образование на севере Азии не имеет никакого отношения к моей родине – США, или к родине моих родителей – Российской Империи.

Дауни кивнул и вдруг улыбнулся.

– Ну, как ваша голова? Не болит?

Толстой с удивлением обнаружил, что или болтовня плантатора, или его чудесный чай и вправду помогли. Американец поспешил рассыпаться в благодарностях.

– Благодарите Гималаи и удачный сезон, сэр, – ответил мистер Дауни беззаботно. – Рад, что вам понравилось, но вообще стоит знать, что двух одинаковых урожаев чая не бывает, даже если собрали его на одной плантации.