Паулс сидел, нахмурившись.

– Элая, вы не сказали ничего! Я спрашивал, какого лешего вы поперлись с паломниками в Бутан?

– Бутан был уже после Канченджанги и Кайласа, а до них…

– Теперь понятно… – всплеснул руками полковник. – Что же, перспектива выяснить, что я в позапрошлой жизни был великим воином, конечно, прельщает. А с другой стороны – а ну, как в прошлой жизни я был в теле проститутки или содержанки? Вот тогда точно – впору уходить с паломниками в горы. Искать всякие там Просветления, Затемнения.

– Чтоб познать себя, нужно обладать определенными параметрами, – сказал Толстой многозначительно.

– Эээ… Параметрами? – переспросил Паулс, мгновенно сбившись с мысли.

Толстой насладился паузой и, значительно кивнув, постарался объяснить.

– Без них – никак нельзя, Герберт, – сказал он и стал загибать пальцы, перечисляя. – Щедрость – это раз, за ней идёт высокая нравственность, потом – терпеливость, далее – мужественность, медитация и, наконец, мудрость.

Видя панику в глазах собеседника, безжалостно добавил:

– Это и есть параметры! Чтоб достичь просветления.

Герберт облегченно выдохнул.

– Все-таки Потала-Нирвана-Просветление. А я уже испугался, что какая-то новая зараза появилась. Хотя, в принципе, я вас понимаю, подполковник. Запри меня в этом Тибете на пару лет, я бы тоже пошел паломничать… Или паломничествовать, как правильно, Питер?

Мистер Дауни молчал, внимательно рассматривал Толстого, будто увидел нечто, чего не было прежде.

– Будем считать, с этим разобрались, – сказал Герберт, потирая ладони. – Верите ли, Питер, мне нравится понимать мотивы своих подчиненных. Так сказать, проникаться их «маленькими проблемами». Впрочем, мне известно – вы-то гонялись за смыслом жизни – не меньше. Это я могу понять. Я сам, бывает, спрашиваю себя: «Герберт, а какого рожна ты тут высиживаешь? Чего ждешь?»

Поглядев на Толстого, Паулс усмехнулся.

– Не делайте больших глаз, Элая! Я не набиваюсь к вам в попутчики. Зачем обременять заботой о старике человека ещё молодого, когда тому предстоит ответственное задание. И не просто задание, а спасение таких святых для каждого вещей как свобода, демократия и американский образ жизни – не меньше, дружище, никак не меньше!

Толстой выпятил губу и челюсть, демонстрируя, что ему понятна важность перечисленных понятий, зато собственная роль в их спасении пока непонятна.

– Ладно, покончим с лирикой, – сказал Герберт Паулс и оглянулся на хозяина дома. – Думаю, Питер ни словом не обмолвился о делах? Он наверняка старался загадить вам голову россказнями о своем треклятом чае, я прав? Он всегда так делает. А спрашивается – для чего? Чтобы вы не успели положить глаз на его красавицу-жену, вот для чего!

Паулс причмокнул мечтательно, и продолжил:

– Мда… Индусочка ходит в сари, хотя ты, Питер, не индийский раджа, и она то и дело снует туда-сюда с чашечками да чайничками.

Мистер Дауни кашлянул. Вернее, утробный звук, который издало горло англичанина, пожалуй, походил на кашель.

Герберт Паулс громко захохотал, а потом подмигнул Толстому.

– Так о чем мы говорили? О предстоящем деле… Да уж, о деле… О-о, да постучите же Питеру по спине, не то он задохнется от кашля.

Распоряжение начальства Толстой выполнил с превеликим воодушевлением – спина плантатора от удара загудела, как пустая бочка.