– Почему вы сражаетесь за фюрера? – наконец выдавил американец, а Хрущеву пояснил. – Хочу понять, что движет солдатами с той стороны, тот же ли это магнетизм личности, как был у Бонапарта.

Хрущёв кивком выразил одобрение. И немец выслушал перевод.

– Красная Армия оказывает бессмысленное сопротивление. Фюрер одним словом обрекает ваши города и вашу страну на небытие. Париж спас себя только безоговорочной и поспешной сдачей. Для вас тоже еще есть шанс. Если русские сдадутся на милость фюрера, то, возможно, он сможет найти для вас место в новом мире. В мире великих национал-социалистических принципов!

– Хайль Гитлер! – экзальтированно выкрикнул немец в завершение.

Поморщившись, Хрущев жестом приказал увести пленного. Тот, уверившись, что отправляют его не куда-нибудь, а на расстрел, взвыл напоследок.

– Переводить? – без эмоций спросил переводчик.

Хрущев махнул рукой на американского журналиста, а тот кивнул.

– Лейтенант, заверил, что мы ответим за его смерть перед фюрером! Также за это ответите вы! И пригрозил, что все океаны мира не спасут вашу Америку от гнева фюрера! Мы все ответим за его, лейтенанта, смерть!

Зевнув, Хрущев повернулся к Толстому.

– Поняли? Все моря мира не остановят бесноватого Гитлера. Именно поэтому против него и объединится весь мир, раньше или позже. А ваше присутствие, дорогой Илья Андреевич, говорит о том, что, наверное, все-таки раньше.

– Никита Сергеевич! – сказано это было так, что, не собиравшийся ни на что отвлекаться Хрущев замер, ожидая продолжения. – Боюсь, я не впечатлен.

Дружелюбное живое лицо Хрущёва мгновенно застыло резиновой маской. А его крохотные глазки съежились до игольных ушек.

– Вы, русские, не упускаете случая расписать фашистские зверства, – невозмутимо продолжил Толстой. – Вы подчеркиваете, что ведете священную войну. Что захватчик – немец. А вы лишь защищаетесь. Для войны одной идеологии против другой идеологии – это лучший довод, какой можно придумать, по-моему.

Хрущев слушал, не шевелясь. Лишь изредка моргал. Да губы белели.

– А этот лейтенант… Кто сказал, что он говорит неправду? – гнул своё Толстой. – Вы – наши союзники и, как союзник, я верю вам, а не гитлеровцу. Но как писатель я обязан увидеть все своими глазами. Увидеть передовую, увидеть кровь и смерть… Понюхать, так сказать, пороху. И при этом, конечно, Никита Сергеевич, я полностью в вашем распоряжении. Можете сколько угодно с помощью меня поднимать моральный дух своим солдатам.

Лицо Хрущева не разгладилось, взгляд не потеплел. Но в них определенно появилась какая-то новая мысль. ЧВС рассматривал Толстого почти с любопытством. Наконец кивнул, и изрек:

– Хорошо…

«Вчерашние мои собутыльники, наверняка, в прошлых жизнях были русскими гусарами – уж больно пьют лихо, за одну жизнь такому не научиться, – думал американец. – А вот кем были вы, Никита Сергеевич? Мне кажется, вы из тех идейных миссионеров, что ехали обращать индейцев в христианство. Эти миссии чаще всего оканчивались костром либо для обращающего, либо для обращаемых. Но бурлящая энергия, что гнала вас через недоизученный океан на другой материк, она же пригнала вас теперь под стены Сталинграда, где вы можете на равных сражаться с такими же фанатично идейными индивидуумами».

Хрущев с силой хватил ладонью по столу.

– Ах, дорогой Илья Андреевич, верите ли, как вас увидел, так и решил – вот он? Человек! Человечище! Пусть будет, как хотите вы! А знаете, вот возьму и предоставлю вам доступ на передовую. А что – обеспечу вашу поездку своим поручительством. Вы – мой личный друг, сталинградцам этого хватит для убеждения в вашей преданности нашему общему делу.