Хрущев прервал размышления Толстого.

– Мы вам так рады, Илья Андреевич, так рады! – заявил он, положа руку на сердце. – Известие, что вы собираетесь приехать, словно подарок судьбы, знаете ли. Вашего деда мы в Советском Союзе глубоко чтим за то, что он, не будучи пролетарского происхождения, тем не менее, верно угадывал чаянья народа и предрек скорую месть правящему классу.

– Неужели? – порядку ради поинтересовался американец, сам же полностью сосредоточенный на том, уходит головная боль или усиливается. Интуитивно он понимал, что его собеседник – человек весьма могущественный. И с этим человеком предстояло разыграть непростую партию.

А Хрущёв встал в патетическую позу, и зычно объявил:

– Нами намечен план мероприятий вашего пребывания на передовой, но прежде, чем перейти к изложению плана, я, как представитель принимающей стороны, обязан выяснить ваши собственные намерения. В самом деле, ведь вы же не раненых в госпитале приехали навестить! Но что в таком разе привело вас, сына великого народа и внука великого писателя сюда, в столь грозный час, и какую помощь мы могли бы вам оказать?

– Сказать по правде, помощь мне действительно нужна, – кивнул Толстой, и тут же внутренне закричал от боли, причинённой неосторожным кивком. – Не берусь судить, виноваты ли в том гены моего именитого предка или чувство противоречия, но, с первых дней на государственной службе, и чем дальше, тем сильнее, я чувствовал тягу к писательству. Я отправлял очерки и эссе о странах, где доводилось бывать, в различные журналы. Но, видите ли – журналистика и писательство, это как бл…ь и невеста. Журналистика высасывает тебя словно алчная до любовных утех девка. Выжимает досуха, и не оставляет ни капли сил для настоящей любви, для настоящего творчества.

Хрущев в задумчивости постучал по столу пальцами.

– Выражения у вас очень образные, Илья Андреевич. Но к чему вы ведете?

«Здесь лед тонок как бумага… Осторожно, по миллиметру, не сразу, потихоньку…», – молниеносно мобилизовал себя американец.

– Я решил порвать с журналистикой одним ударом, – сказал он. – Для того, чтобы, фигурально выражаясь, жениться на литературе. Но для этого замысла нужны новые и чрезвычайно сильные впечатления. Вы, русские, остались с гитлеровцами почти один на один. Моя страна и другие союзные страны обещают помощь, а сами ждут…

«Вот тут можно кольнуть и посильнее…»

– Вероятно, я не должен этого говорить, но у меня складывается впечатление, что моя страна ждет, кто же кого пересилит под Сталинградом...

– Переможет, – сказал Хрущев.

Американец сбился.

– Простите, что?

– Хорошее русское слово – «переможет». «Кто кого переможет». Вдруг для книжки пригодится.

– О, – только и смог вымолвить Толстой, но, пересилив удивление, продолжил.

– Вот за этим я и приехал. Показать русского солдата в тяжелейший для него момент. В момент, когда вся планета замерла в ожидании! Я должен увидеть боевые действия, должен побывать в окопах и поговорить с воинами.

Хрущев потер руки, изображая предвкушение.

– Как будто мои мысли читаете, дорогой мой человек! – воскликнул он. – Только вам вовсе необязательно отправляться в окопы.