Проморгавшись после водки, Толстой возмутился.

– Но почему? Сила людей – в единстве! Интересы общества должно защищать и представлять само общество! Демократия!

Из-за кружки показались весёлые глаза Семёна Борисовича.

– Демократия – лишь фарфоровая маска, за которой прячется звериная морда капитализма, – заявил он пафосно.

– Капитализм, – со сдержанной яростью процедил Евгений. – И прошлая война и нынешняя – всё ради интересов капитала!

Толстой замахал руками.

– Нет-нет-нет, я не о том! У вас власть народа? И у нас власть народа! Это самая правильная власть на свете! Никто никому не мешает, все друг друга уважают. Вот, например, евреи…

Семён Борисович рыгнул, и извинился.

– Не надо про евреев, – попросил он смиренно.

Но Толстой разошелся.

– В двадцать втором году Англия выделила евреям всего мира кусок земли в Палестине. Мы первые их поддержали. Обеими руками. У каждого народа должна быть своя земля! Родина!

Лысая голова Семёна Борисовича гулко ударилась о столешницу.

– Э нет, Родина, не там, куда ты приехал и решил поселиться, а там где ты родился. Другой Родины не бывает, – жёстко сказал Вадим.

– Чудаки вы, люди, – ругнулся Толстой. – Какая разница – приехал, родился… Родина там, где тебе хорошо! Моя страна и ваша по своей задумке и сути неотличимы. Каждый человек имеет право на счастье!

Семён Борисович отлепил щеку от стола, а Евгений послушно поднял кружку. Последовал стук алюминия и бульканье жидкости. Озвучивать тост нужды не возникло – «За счастье!» Души людей, собравшихся за столом, постепенно достигали той степени сыгранности, когда самые сокровенные мысли можно объяснить и понять секунд за пятнадцать. Наутро, правда, о сих достижениях не вспомнят. Лишь гадать будут – отчего это на душе так полегчало?

– А вот, например, ваш лидер Джозеф Сталин… – заикнулся Толстой, но голос его повис в мгновенно накатившейся мертвой тишине.

Троица русских вперилась друг в друга мутными глазами – каждого мучило подозрение: «Кто из них завтра первым письменно изложит содержание ночной беседы с иностранцем?»

Почувствовав неладное, американец интуитивно нащупал единственный верный выход из дурацкого положения.

– Эээ… За товарища Сталина? – спросил он неуверенно, но радостно вскинутые кружки сгладили паузу. В общем, вечер продолжался.

О, вожделенная пьянка! Ещё когда «Моника Сайлз» только оторвала шасси от взлётного поля в Балдогре, Толстой уже осознавал, что в России его первым делом вынудят напиться. Так и вышло. Только тогда, в воздухе, он думал о предстоящем мероприятии без энтузиазма. Зато сейчас… О-го-го!

И он стал пить совершенно по-русски, в результате чего последующие события не удалось толком восстановить в памяти. Словно сидел в вагонетке на «русских горках»: вот вагонетка взмывает вверх, Толстой замирает на вершине, восторженно оглядываясь, все предметы различает отчетливо; а вот падает вниз, всё вокруг сливается в пёструю ленту. В какой-то момент приходит осознание, что рядом нет больше троицы комиссаров – вместо них какие-то новые лица. Чокаются с ним алюминиевыми кружками, и приветливо скалятся.

А дальше в величайшем изумлении, американец обнаружил у себя на коленях улыбающуюся дамочку в красноармейской форме с медицинской эмблемой в петлицах – змеёй и чашей. Она что-то весело щебетала, небрежно держа в руке почти до краев наполненную кружку. Не алюминиевую, а зелёную, эмалированную – видно, таков русский обычай: женщин угощать из более изящной посуды.