Зато водку пить русские комиссары горазды – дальше некуда. Одну за одной, одну за одной… А все разговоры у них либо о литературе, либо о сходстве-отличии русской и американской души! Приходится и ему, Толстому, коль назвался журналистом, претендующим на писательские лавры, что называется, держать марку. Тем более, сам в одном лице объединяет как один, так и второй народы, и уж, тем более, что алкоголь практически выветрил из речи иностранный акцент.

– Вот вы и попались, мистер Толстой! – радостно вскричал представившийся при знакомстве Вадимом политрук. Стряхнув хлебную крошку, прилипшую к красной звезде на рукаве кителя, он ещё раз повторил. – Вот и попались!

Американец обмер: о приёмах советской контрразведки слышать доводилось не раз! Вначале с радушными улыбками затащат за стол, напоят под завязку, а потом ловят каждое неосторожное слово! Но в чём же он ошибся? Вроде, следил за собой…

Вадим рассмеялся и объявил:

– Американцы – народ сугубо прагматичный, это всем известно, а вы ищете человека лишь для того, чтобы обнять и поговорить по душам. И где? На передовой! Какой же вы после этого американец? Коренной русак – вот вы кто, и не стоит отрицать! Сидящие за столом дружно рассмеялись.

– Что касается вашего знакомого, то слышать о таком не доводилось. Он кто таков будет? – осведомился Вадим.

– Честно говоря, не знаю, – покривил душой американский «журналист». – Мы не виделись несколько лет, одно могу сказать: мой приятель Герман – не рядовой солдат.

– Не-е, могу сказать определённо: здесь, на хуторе, такого нет, уж я каждую собаку знаю. На том берегу Волги – может быть, а здесь нет, – твёрдо объявил Вадим. А его сосед по столу, Семён Борисович – человек годами немолодой, лысый, но с задорной ребячливостью во взоре, добавил:

– Вроде, до войны слышал такую фамилию… Был один учёный-перебежчик, удравший в Германию, но тот давно сгинул.

– Что за слово такое – «перебежчик»?! – Вадим возмущённо грохнул по столу кулаком. – Так и говори: предатель! Но разве среди знакомых нашего уважаемого гостя могут быть предатели, удравшие в Германию? Да ещё такие, что каким-то непостижимым образом оказались здесь, и разгуливают вокруг штаба фронта, под самым носом у компетентных органов?

– Прости, душа-человек, глупость сморозил! – с умильной слезливостью доложил Семён Борисович, и тут же уронил голову на грудь.

– Вы, русские, слишком эмоциональны! – Толстой перевёл дух, и решил увести разговор от опасной темы. – Вы – народ крайностей… И вы правы, во мне тоже есть подобное качество. Там, на Родине, мне на это не раз пеняли… друзья. Мол, вечно размышляю над вещами, о которых человеку обыкновенно задумываться никакого проку нету… Ведь всё, что нужно обыкновенно человеку – это «право на жизнь, свободу и стремление к счастью».

– Очень правильно, мистер Толстой, – кивнул Вадим, – Всё перечисленное в полной мере содержится в нашей Советской Конституции.

– Предлагаю выпить за Конституцию! – заявил третий собутыльник, Евгений, уже малость заплетающимся языком.

Предложение прошло, и над столом с глухим стуком столкнулись четыре алюминиевые кружки.

Над головами громыхнуло. Вдалеке, будто отзываясь на тост, заревела орудийная канонада. Когда стеклянные бутылки на столе прекратили звенеть, Толстой опять заговорил:

– Люди равны в силу рождения, но не равны по способностям! У вас очень правильная власть, но нужно…

– Ш-ш-ш! – шумно выдохнул Вадим и доверительно поведал.