|
Какая бумага использовалась для долгового обязательства, когда Марион приперла Волински к стенке?», он бы не просто ответил: «Это был лист белого цвета, формата А5 в клетку без полей», нет, его ответ был бы такой: «Это был лист белого цвета, формата А5 в клетку без полей, плотность бумаги № 3, и он нацарапал черным карандашом свою подпись, карандаш был уже изрядно изгрызан каким-то беспокойным субъектом. На заднем плане находился лабораторный холодильник, рядом стояли три баночки с анализами мочи: один принадлежал Лоре Шиммлер, у которой было воспаление мочевого пузыря, второй — Урсу Вид Эрманну, испытывавшему сильные боли в нижней части живота справа, а третий — Али Штоппелю, турку, который после свадьбы взял себе немецкую фамилию жены, потому что никто не мог выговорить его настоящую. За спиной доктора стояла медсестра, а еще видны были шприцы, пробирки с анализами крови некоторых пациентов. На халате медсестры внизу справа маленькое пятнышко, предположительно от кофе, но могло быть и иначе: какой-нибудь маленький мальчик, который упал с велосипеда, сильно ударился и боялся, что придется зашивать рану, вцепился пальчиками, измазанными в шоколадном креме „Нутелла" в халат медсестры, отсюда и пятно. Петер Волински носит очки без оправы, а под халатом у него бело-голубая рубашка в полоску. Я предполагаю, фирмы „Маркополо", но может быть, и „С&А". Туда же не заглянешь, ведь, правда?» У Готшалька был бы тогда самый высокий рейтинг, если б только зрители не повалили прочь из студии, поняв, что с Бобом им тягаться нет смысла. Но для моего приятеля присутствие слушателей — не самое главное. Он рассказывал бы себе и рассказывал, даже оставшись в студии совсем один.
Боб плачет, так как отец семейства Дромбушей, его зовут — или лучше сказать, его звали — Зигги, только что умер. Рядом с ним лежит лестница, он, наверно, хотел заменить лампочку, когда с ним случился инфаркт. — О господи! — сопит Боб. — Не будь этой лестницы, не было бы и этой нагрузки на сердце, и Зигги мог бы быть по-прежнему с нами. Бедная Витта Поль! Теперь ей придется несладко. А дети, дети, я ведь даже не знаю, обеспечены они материально или нет. Да как можно снимать такие сериалы! И все он знает наизусть. Боб плачет. Если Боб плачет, это надолго. Когда Боб плачет, становится грустнее, чем на кладбище. Так как дел у меня сейчас никаких нет, я сажусь рядом с ним и тоже плачу, из солидарности. Ведь известно — поплачешь и скинешь весь груз забот. И почему только от плача не скидываются лишние килограммы? Так бы я достигла своего идеального веса к началу менструаций. — Во дают, этого не может быть, — говорит Зладко, — вы уже десятый раз смотрите эту серию, и каждый раз одно и то же! Да, так оно и есть. Но в том то и дело, что плакать вместе с Бобом так приятно. Около одиннадцати все расходятся, и мы с Мариусом относим стаканы на кухню. Я вспоминаю, что завтра у нас выходной, и это так замечательно, что можно выспаться. Я ужасно устала, и мы вскоре ложимся. Я умею засыпать мгновенно, причем где угодно, потому что спать — это так здорово. Я даже как-то заснула в супермаркете, стоя в очереди перед кассой. Спать стоя было невозможно, и я, разумеется, свалилась на пол. Будь я лошадью, я бы спокойно могла спать стоя. Может, надо было подогнуть ногу, как это гордое животное подгибает заднее копыто. Тогда бы со мной ничего не случилось. На следующее утро Мариус идет за булочками, и мы завтракаем в постели, наслаждаясь каждым кусочком, он в семейниках, а я в ночнушке. Люблю сокращения. Прямо после завтрака я снова ложусь на диван. Именно так и должен проходить выходной. Под сериал Энида Блайтона «Пять друзей и волшебник Ву» я засыпаю. Чувство, когда можешь сполна удовлетворить свою потребность в сне, не сравнится ни с чем. |
