Были, конечно, среди преподов люди интересные и знающие. Алексей Петрович Шмаков так увлеченно и красочно рассказывал о Древней Руси, а Геннадий Семенович Разлогов считался крупным специалистом по Египту. Его дочь Марина работает сейчас художником-оформителем в издательстве «Редан-пресс» и даже делала пару раз обложки для книг Максима.

Вспомнив о Марине, Максим невольно улыбнулся. Его и умиляла, и трогала ее привычка по десять раз переделывать одно и то же, создавать множество эскизов и тревожно переспрашивать: «Вам нравится? Правда нравится? А какой вариант лучше — этот или тот? А может, попробовать сделать еще один?» И это при том, что Маринин муж Боря — человек более чем обеспеченный, так что работать ей совершенно не обязательно! Каждое утро он заботливо высаживает ее возле издательства из сверкающей иномарки, и, по мнению местного «сарафанного радио», зарплаты художницы должно было бы хватать как раз на пару туфель, в каких Мариночка является на работу. Но все равно — трудится девушка упорно и истово, засиживается на работе допоздна… Особенно ей удаются обложки к фантастическим сериям, никто лучше ее не может изобразить сказочные города, космические корабли, инопланетные ландшафты и возникших в воспаленном мозгу автора чудовищ. Кажется, она очень гордится этим и готова работать день и ночь.

Отец ее отличался такой же одержимостью, так же проверял и перепроверял все бесконечно, сутками мог сидеть в архивах и музеях, даже умудрился съездить в Египет за свой счет, когда только-только открыли границы…

И многих еще институтских преподавателей Максим вспоминал с благодарностью. Только вот привычка читать свои лекции с оглядкой, ссылаться почаще на классиков марксизма-ленинизма и подходить к любому событию с классовых позиций уже давно въелась в плоть и кровь этих честных и грамотных, но каких-то словно раз и навсегда испуганных людей. Потому, наверное, и запомнился лучше всех именно Воронцов.

Так что Саше Сабурову, пожалуй, можно только позавидовать…

«В аудиториях лекции шли своим порядком, а студенческая жизнь, очень бурная и шумная, протекала как бы независимо от лекций, в длинных и темных университетских коридорах.

Там весь день кипели споры, шумели сходки, собирались землячества и фракции. Коридоры тонули в табачном дыму. И странным казалось, что тут же, в нескольких шагах, за дверями аудиторий, почтенные и седовласые профессора читают в скучноватой тишине лекции о торговых обычаях в ганзейских городах или о сравнительном языкознании.

Признаюсь, жизнь эта занимала меня очень мало. Неистовые противоречия между большевиками и меньшевиками, эсерами и анархистами казались мне тогда чем-то мелким и незначительным в сравнении с возвышением и падением Римской империи или нашествием монголе-татар на Русь, как зыбь на поверхности заросшего ряской пруда рядом с морскими волнами, мощно накатывающими на берег.

Так же равнодушен я был и к развлечениям своих товарищей — студенческим попойкам, вечеринкам со знакомыми барышнями или походами в публичный дом. Некоторые любили похвастаться своими похождениями, другие — соревновались между собой, превратив разврат в своеобразный спорт… У меня эти разговоры вызывали только раздражение и мутную, тошнотворную скуку.

Только раз, поддавшись на уговоры, я поехал с большой компанией моих соучеников в дом терпимости мадам Шарте на Бронной — и закаялся на всю жизнь. Вино, чересчур громкая музыка, а главное — напудренные и накрашенные лица этих несчастных „жриц любви“ вызвали у меня вовсе не прилив желания, а только отвращение и головную боль. Признаюсь, я позорно сбежал… Изображать подобие любви с женщиной, которой до меня обладало несметное множество мужчин, было бы просто омерзительно!

Товарищи, конечно, долго смеялись надо мной из-за этого случая, прозвали анахоретом и ученым сухарем, но я не обижался.