Годы учения в университете я вспоминаю с радостью. Каждый день, просыпаясь по утрам, я чувствовал себя счастливым, как в детстве в день именин или перед Рождеством. Ощущение это вернее всего было бы назвать предвкушением нового — ведь столько предстояло узнать! Путь от Пречистенки до Моховой я, кажется, и сейчас мог бы отыскать с закрытыми глазами…

Более всего, конечно, меня интересовала история скифского царства. Древнюю историю на нашем курсе читал профессор Шмелев, и я до сих пор испытываю чувство искренней и глубокой признательности к этому удивительному человеку.

И неверное, не я один. На лекциях профессора Шмелева набивалось столько желающих, что даже в проходах стояли. Он поднимался на кафедру — сутулый, седоволосый, в потертом люстриновом пиджаке, вечно обсыпанном табачным пеплом, — начинал говорить глухо, неразборчиво, как будто нехотя.

И все мы, собравшиеся в аудитории, уже не замечали ничего вокруг. Мы следили за невнятным бормотанием профессора, завороженные чудом человеческой мысли. Шмелев раскрывал ее перед нами торопливо, почти сердясь. Нас не оставляло ощущение, что непрерывный поток бытия, которое было до нас и еще будет когда-нибудь, невозможно разъять на части. И народ, кочевавший в далекие времена по обширным просторам Евразийской степи, не мог исчезнуть бесследно!

Именно из его лекций я узнал о курганах, раскопанных по приказу генерала Мельгунова еще в середине восемнадцатого века, об экспедициях Кларка, Палласа и Дюбуа де Монперё, о находках Радлова в Сибири… Рассматривая в музеях немногие сохранившиеся предметы, я радостно узнавал их, а лица воинов, изображенных на сосуде из Кульоба, хранящемся в Эрмитаже (специально ездил, чтобы посмотреть!), казались мне такими знакомыми, словно я уже встречал их там, на улицах, вымощенных розоватым камнем во время странных своих ночных путешествий…

И Золотой город как будто становился ближе ко мне с каждым днем».

К своей alma mater Максим столь нежных чувств не испытывал. Слишком уж много довелось застать всяких глупостей, оставшихся в наследство от гибнущей, разваливающейся на глазах советской империи.

Одна история КПСС чего стоит! Почиталась она тогда важнейшим предметом. Можешь не знать, когда Куликовская битва произошла, но какие-нибудь «Апрельские тезисы» изволь цитировать наизусть, чтобы от зубов отскакивало. Преподавал ее замшелый старикан по фамилии Воронцов — человек заслуженный, ветеран войны, в деканате его побаивались. Воевать он действительно воевал и в хорошие минуты любил рассказывать студентам поучительные истории о своей службе в контрразведке Смерш. Отличался Воронцов характером буйным и непредсказуемым, и, когда однокурсник Слава Дятлев на экзамене ляпнул что-то невпопад про Троцкого, из-за дверей аудитории раздался звук падающих предметов и крик:

— Это вы, Дятлев, вместе с Троцким хотели погубить революцию!

Славка выскочил в коридор, красный как рак, и сокурсники, помнится, хохотали и хлопали его по плечу — в хорошую компанию ты попал! Дятлев и Троцкий… А самому Славке было не до смеха — историю КПСС он пересдавал четыре раза, и только заступничество декана спасло его от отчисления.

Потом, уже после армии, идеологический груз несколько ослаб, но все равно приходилось учить и политэкономию, и даже такой утопический предмет, как научный коммунизм… И это в перестроечные-то годы, когда с каждым днем становилось все более и более ясно, что жить при этом самом коммунизме для живого человека так же неестественно, как штаны через голову надевать.

Были, конечно, среди преподов люди интересные и знающие.