— Но в одиночку вы что-нибудь делаете?

— Почти нет. Ники говорит, что практически все, чем стоит заниматься, требует по меньшей мере двоих. Но, видимо, у вас это не общепринятое мнение. В сущности вы привержены одиночному образу жизни. Я подметил это в ваших книгах, которые читал. Посмотрите на Гека с Джимом. Они плывут по течению реки, как любовники-подростки, которым удалось избавиться от обязательств, чего мы вопреки своим мечтам никогда не делаем. И даже в той книге на корабле, полном мужчин, я почувствовал дух одиночества. Капитан всегда один. И тот, кто рассказывает, тоже… Ха! Какие вы все-таки! Невозможно понять!

Анна не нашла, что ему сказать, а потому задала вопрос. К поясу шортов Вейхара были прикреплены три металлические круглые бляхи — как и у всех встречных. Что означают эти бляхи?

— Одна удостоверяет личность, вторая ранг, а третья — род. У Ники их только две, потому что у него нет семьи. Или во всяком случае, эмблемы семьи. Я привык его видеть и не задумываюсь о том, что это такое — носить только две бляхи. Но иногда взгляну на него и вспомню. У меня волосы встают дыбом. — Он искоса бросил, на нее взгляд… Какой? Озабоченный? Несчастный? — Просто не понимаю, как он не прервет свою жизнь.

Они подошли к человеческому сектору, и он простился с ней. Она вошла и села наблюдать за переговорами. Ник, сидевший рядом со своим генералом, не показался ей несчастным. На форме Люди блях не носили, а потому его отличие от остальных не бросалось в глаза.

Обсуждался обмен пленными. Где его производить? Как обеспечить невозможность обмана? И единственное выражение, какое можно было уловить на лице Никласа, исчерпывалось скукой.

Он протянул руку и легонько погладил меня по плечу.

— Я все смотрел на человеков и думал, как должно быть странно не иметь меха, быть таким незащищенным, таким уязвимым.

Кроме того, я не помнил, чтобы вывернул носки наизнанку.

— Не удивительно, что вы сверху до низу прячетесь в одежде. Не удивительно, что движения у вас такие скованные, словно вы все время ожидаете нападения. Как, наверное, жутко быть такими… таким… — он поколебался, — открытым для вселенной. Я это хочу сказать?

— Может быть.

Он смотрел на меня сощуренными глазами. Я не видел ни горизонтальных зрачков, ни нечеловечески-ярких радужек. Между темно-серыми веками только чуть-чуть что-то поблескивало. И все равно лицо оставалось далеким от человеческого: черты широкие и приплюснутые, уши слишком большие, посажены слишком высоко и все покрыто бархатом меха. Последнее время я все острее замечаю различия, скорее всего потому, что постоянно вижу землян.

— И все-таки интересно, — продолжал он, — обладать телом всюду чувствительным, как губы, рот и ладони.

— Вот, значит, о чем ты думаешь по время переговоров!

— Только, когда ты переводишь мои слова. Я знаю, что было мной сказано, и знаю, что ты переведешь точно. Я гляжу на человеков и думаю: каково этим двоим заниматься любовью? Оба не защищены, оба чувствительны. Все обнажено и эротически доступно. Ничто — ни единая часть тела не укрыта.

Черт и черт! Я покосился на остальную мою одежду на вешалке рядом с одеждой Гвархи. Как бы выпутаться их этого разговора!

— А ты спроси у человеков, каково это. Все-таки некоторое разнообразие в обсуждаемых темах. «На что это похоже, когда вы, ребята, трахаетесь?» Или попроси у них что-нибудь порнографическое.