Мора так и просияла.

— И как же ты отплатила ей за любовь? — воскликнула она. — Когда нашла мать, женщину, которая тебя ласкала, целовала перед сном, рассказывала истории про святых, учила читать и писать? Какой ты оказалась дочерью?

Элис обернулась к Море; лицо ее побелело.

— Перестань, — отчеканила она.

— Перестань? — Мора изумленно подняла брови. — Перестать что? Не напоминать про матушку, которая для тебя столь дорога, что, чуть запахло жареным, ты дала от нее деру, словно ошпаренная кошка? Не напоминать, как бросила ее гореть в огне вместе со всеми сестрами, пока ты со всех ног неслась домой? Не напоминать, что ты ничем не лучше самого Иуды? — Старуха секунду помолчала. — Может, я и холодная, но, по крайней мере, честная. Пообещав кормить тебя и дать кров, я сдержала слово. Я сделала даже больше, но ты предпочла забыть об этом, тебе невыгодно помнить. Однако я качала тебя на руках и рассказывала сказки. Заботилась о тебе, учила всему, что умею сама, и передала свою силу. С первых дней я давала тебе возможность наблюдать и учиться. В пустоши испокон веков жила знахарка, и ты должна была стать такой же знахаркой после меня. — Мора вздохнула и продолжила: — Но ты оказалась умней, чем я думала, умней, чем следует быть знахарке. В поисках лучшей доли ты поклялась матушке вечно любить ее и этого вашего Бога, однако при первой опасности ускакала как заяц. Ты убежала от нее, вернулась ко мне, а потом отказалась и от своего Бога, переключилась на магию и колдовство. У тебя в голове нет такого понятия, как верность, Элис. Ради своих целей ты готова служить кому угодно.

Девушка не смотрела на нее, она уставилась в окно, где сквозь тяжелую снеговую тучу проступало солнце. Ее кулачки, лежавшие на каменном подоконнике, сжались так, что побелели костяшки.

— Я еще молода, — дрожащим голосом промолвила она. — Мне еще нет семнадцати. Сейчас я повела бы себя иначе. После пожара я кое-что усвоила. Теперь не убегу. Я уверена.

— Ты уверена? — с вызовом спросила Мора.

— Лучше бы я погибла в монастыре, чем жить вот так, имея на совести гибель матушки. — Элис обернулась к Море, лицо ее было залито слезами. — Мне казалось, главное — что я выжила, все остальное не имело значения. Однако цена, которую я заплатила за избавление, слишком велика. Для меня было бы лучше умереть рядом с аббатисой.

— Это потому, что ты сейчас одинока, — заметила Мора.

— Очень, очень одинока, — подтвердила Элис.

— И тебе все еще угрожает опасность, — добавила Мора.

— Смертельная опасность, каждый день, — согласилась девушка.

— И ты крепко запуталась в сетях греха, — с удовлетворением заключила Мора.

— Нет мне прощения. — Элис вздохнула. — Я никогда не смогу исповедоваться и пойти к причастию. Никогда не принесу покаяние и не исполню епитимью. Мне никогда не попасть в рай.

— И все-таки ты моя дочь! — Мора хмыкнула, словно отчаяние Элис разыгрывалось в забавной комедии. — Ну прямо во всем!

Мгновение подумав, девушка опустила голову. Это означало, что она признает свое поражение.

— Но знахаркой ты можешь стать, — медленно произнесла Мора. — Просто наблюдай за ходом вещей вокруг, научись подмечать, как все меняется, пока не станешь достаточно мудрой, чтобы обходиться без этого.

Элис печально пожала плечами и упрямо сказала:

— У меня есть Хьюго. У меня есть его обещание.