Она прошла в ванную и, быстро раздевшись, встала под душ, словно спешила смыть прикосновения его рук. Интуиция ей подсказывала: это лишь малая толика тех испытаний, которые ей предстоит испытать в будущем. Зажмурившись под струями воды, девушка представила себе ласковые руки, скользнувшие по ее бедрам, погладившие живот и замершие на груди. Необыкновенное блаженство от предчувствия желанных ласк наполнило ее ощущением небывалого, никогда не испытанного счастья. Но тут она вспомнила о Петре. Менее суток прошло с того момента, как она согласилась стать его женой, и вот уже мечтает о другом мужчине. Бред какой-то! — рассердилась Наташа, отгоняя мятежные мысли. Она закрыла воду и принялась энергично растираться большим махровым полотенцем.

Одевшись и взглянув на часы, Наташа торопливо вышла из-за ширмы, покосившись в сторону подопечного. Часа через полтора должны появиться первые посетители. И тут же поймала себя на мысли: придет ли обладательница ровного, красивого почерка, которая ждет и надеется на скорое выздоровление Игоря Карташова?

Наташа на цыпочках прокралась мимо Игоря и вышла в коридор. Тетя Катя мыла полы, и девушка шепотом попросила ее одолжить на время ведро с водой и швабру.

— Прекрати выдумывать, — замахала руками пожилая санитарка, — закончу с коридором, приду, подмахну полы и у тебя. — Не переставая елозить тряпкой по линолеуму, она кивнула в сторону палаты: — Ну, как там энтот генерал? Свирепствует небось?

— Да какой же он генерал? — улыбнулась Наташа. — Всего лишь старший лейтенант.

Старушка поджала губы:

— Что ж ему такой почет не по чину выходит? А может, у него папаша адмирал? Не зря ведь Самойлович перед ним прямо пташкой порхает!

Наташа развела руками:

— Ему приказали, он выполняет, что тут такого? Да я и не заметила, чтобы Лацкарт перед ним слишком уж заискивал.

— Самойлович у нас мужик правильный, даром что еврей.

Девушка рассмеялась:

— У вас какие-то претензии к евреям, тетя Катя?

— Да нет, просто к слову пришлось, вроде присказки какой. — Тетя Катя оглянулась по сторонам и доверительно прошептала: — Я в отделении уже без малого сорок лет служу. Всякое на своем веку повидала. Но одно тебе скажу: вежливее и обходительнее мужиков, чем евреи, никого более не встречала.

В дальнем конце коридора показалась Нина Ивановна и поманила Наташу к себе.

— Спит твой Карташов?

— Вроде спит. Глаза были закрыты, когда я уходила.

— Ладно, посиди у меня с полчаса. Ничего с ним за это время не случится. — Старшая медсестра открыла двери в свой кабинет. — Заходи, теперь здесь придется чаи гонять и беседы беседовать.

— Почему же? — запротестовала Наташа. — Можно и у меня в палате, за ширмой. К тому же там и самовар есть, а в холодильнике мед и варенье, я из дома привезла.

Нина Ивановна с досадой махнула рукой:

— Чай-то он, конечно, и там чай, но уж поговорить от души вряд ли получится. — Она разлила по чашкам настоянный на мяте чай, присела напротив Наташи. — Ты лучше, девонька, объясни мне, какой такой тактики придерживалась, когда о своем ненаглядном даже словом не обмолвилась? Или побоялась, что сглажу?

Наташа подняла на нее глаза и вдруг неожиданно для самой себя всхлипнула от непонятной горечи и страха. В следующую секунду слезы полились ручьем. И Нина Ивановна, прижав к своей необъятной груди навзрыд плачущую девушку, выслушала такой знакомый и понятный ей рассказ об очередном девичьем грехе, совершенном из вечной женской жалости к кому угодно, но только не к самой себе.