В принципе, я не думаю, что в процессе берегоукрепления могут возникнуть какие-то проблемы. Нужно будет только по большой воде подогнать три-четыре баржи с песком, а когда Яуза обмелеет выстроить стенку из импровизированного стекла.

* * *

Долго я думал, где лучше провести встречу с Саввой Васильевичем и пришёл к выводу, что один из трактиров Рогожской Ямской слободы самый оптимальный вариант.

Во-первых, в ресторацию Морозова просто-напросто не пустят из-за статуса, который выдаёт его внешний вид, начиная от одежды и заканчивая бородатым лицом.

Ну, а во-вторых, Рогожская часть издревле была облюбована староверами и можно смело утверждать, что этот район Москвы является их вотчиной. Где ещё может чувствовать себя уверенно старообрядец, как не на территории своих единоверцев. К тому же, Морозов здесь хорошо известен, поскольку именно через Рогожскую заставу он приходил в первопрестольную со своим товаром и тут же сбывал большую его часть.

После простого, но сытного обеда, состоящего из солонины с хреном и квасом, щей с говядиной, жареной картошки да пшённой каши с мёдом, я и начал вербовку своего будущего топ-менеджера.

Предложить крестьянину я мог только свободу и деньги, а потому и посулил Савве Васильевичу выкуп всей его семьи из крепости и последующий контракт с ним на три года с окладом в три тысячи. В случае, если моё ткацкое хозяйство начнёт приносить прибыль в двести пятьдесят тысяч рублей в год, то Морозову обещалась десяти процентная доля предприятия, которая вырастет до двадцати процентов при доходе свыше миллиона. От него же мне для начала требуется налаженное текстильное производство в Велье, а затем и на берегу Яузы.

Из истории известно, что Морозов с частью семьи в двадцать первом году выкупился у Гаврилы Васильевича Разумова за семнадцать тысяч рублей ассигнациями. Вот только мало кто знает, что эти деньги он занял у староверов, и младшего сына Тимофея смог выкупить за немалые деньги только спустя два года после того, как сам обрёл свободу.

— У меня сейчас в Зуево больше двадцати крестьян ткань ткут и красят, — пригладил свою бороду Савва Васильевич. — Если я к Вам, Ваше Сияство, в управленцы пойду, то, как с мастерской и работниками быть?

— Оставь на хозяйстве Елисея и пусть он руководит твоей мастерской, — предложил я вариант, самый оптимальный на мой взгляд. — Он ведь у тебя старший и ему в этом году уже двадцать будет — пусть начинает управлять семейным делом. Вспомни себя, как в двадцать лет с пятью золотыми рублями в кармане своё дело начинал с производства шёлковых лент, нанки и плиса на единственном станке. А у Елисея задел будет и твои советы. К тому же у тебя Захар подрастает — глядишь, через пару лет сыновья тебя переплюнут и расширят производство, а то и вовсе свои мануфактуры откроют.

На самом деле Елисей Саввич отделится от своего отца только в тридцать седьмом году и откроет в селе Никольском собственную красильную фабрику, а Захару достанется небольшая красильная и отбеливающая фабрика в Богородске, которую его родитель откроет в тридцатом году.

— Откуда, Ваше Сияство, Вы столько знаете обо мне и моей семье? — не укрылись от Морозова мои знания о его прежней жизни, что его насторожило.

— Привычка такая, — пожал я плечами. — По мере возможностей стараюсь заранее как можно больше узнать о будущих работниках.

— Неожиданно для меня Ваше предложение. Нужно с семьёй и людьми посоветоваться, — подытожил нашу беседу Савва Васильевич.

— Конечно, нужно, — согласился я. — Я ещё на некоторое время задержусь в Москве, так что буду ждать твоего ответа в доме купчихи Минаевой, что в Лефортовской части.

— Знакомая фамилия, — кивнул Морозов.