Тридцать первого июля 1925 года Коллонтай писала Литвинову: «Я намереваюсь ехать в Москву с целью просить высокое учреждение и Коллегию освободить меня от моей работы в Норвегии. Так или иначе переговоры с норвежским правительством приходят к концу и свою миссию здесь я могу считать законченной. После перенесенной зимою болезни я чувствую себя неважно, устала нервами от постоянного напряжения. Врач требует лечения, отдыха, вод и т. д. Но брать длительный отпуск всегда вредно для дела. Поэтому я и прошу Вас, дорогой Максим Максимович, подготовьте Коллегию к моему решению и посодействуйте мне в проведении моей просьбы. Повторяю, устала и морально и физически от вечного мундира, которого требует данная работа».

Но природная жизнерадостность брала свое.

Осень 1925 года. Лиллехаммер: «У меня новое увлечение. Танцы!.. Как это случилось? Вечеринка. Все танцуют. И я. Вдруг понравилось. Ритм. Движение. Какую-то легкость в себе чувствуешь. Если это можешь, значит, еще силы на борьбу с жизнью есть, значит, «соки» не иссякли на новое творчество…»

Писала Зое Шадурской: «Что я сейчас ненавижу — это карты и вино. Да, это бич, но и показатель какой-то духовной опустошенности. Помнишь, как мы в молодые годы «бунтовали» против тех, кто просиживает за картами день и ночь? Мы думали, что это присуще лишь чиновникам и армейским офицерам старого режима. Танцы? Это совсем не то. Танцы — это ритм, это подъем, это эмоция радости. А карты — в них что-то опустошающее, игра ума без результатов, что-то от онанизма…

Ах, Зоюшка, как я люблю этих новых молодых женщин-летчиц. Их теперь много развелось. И, знаешь, женщины завоевывают воздух. Это новая отрасль, и женщины смело ринулись на завоевание воздуха. Я их люблю!»

Двадцать девятого ноября 1925 года — Татьяне Щепкиной-Куперник: «Сама для себя я научилась мудро брать жизнь. У меня много внешних тревог, неприятностей, сложностей. Но я радуюсь всему, что дает жизнь: снегу под окном, лучу солнца, ночной тишине, вплоть до физического, вбирая тепло, когда войдешь с холоду в свою комнату, где тихо и тепло… Понимаешь?»

Пятнадцатого декабря 1925 года Норвегия и Советский Союз подписали договор о торговле и мореплавании — это был серьезный успех полпреда. Легко ничего не давалось. 14 марта 1926 года Коллонтай сообщила Щепкиной-Куперник: «Теперь уже решено, что я отсюда поеду на шесть недель полечиться в Висбаден. Опять дают себе чувствовать почки (белок) и сердце. Как у всех нервных людей, когда не надо больше держать себя на узде, вдруг проявляются все болезни.

Мне хочется отдыха — одиночества…»

Второго мая, отдыхая в Баден-Бадене, поделилась с Щепкиной-Куперник: «Нервы истрепались до такой степени, что, когда приехала сюда, в Баден-Баден, я ходила, будто в чаду. Никакое впечатление не доходило до сознания. Чудесная, тропическая природа? Да, мой глаз ее видит, но я ее не чувствую, нутро мое на нее не откликается…»

После короткой командировки в Мексику в ноябре 1927 года Александра Коллонтай была вторично утверждена полпредом в Норвегию. Перед назначением ненадолго вернулась на родину. Иностранные дипломаты в Москве демонстрировали ей свое расположение.

«В Москве германский посланник Брокдорф-Ранцау, — вспоминала Коллонтай, — пригласил меня одну на интимный обед в свое мрачное, в темных тонах посольство. Граф играет в друга большевиков и говорит, что верит в наше будущее. Очень хорошо он отозвался об уме и мужестве Клары Цеткин:

— Она тип настоящей германки, и, несмотря на ее речи об интернационализме, она настоящая патриотка в душе. И никогда не примирится с унижением Германии…»

Граф Ульрих Карл Христиан фон Брокдорф-Ранцау, старомодный, но умный и резкий в суждениях, был достойным собеседником Коллонтай.