Договорились, что Наркомат иностранных дел сам решает, кого брать на работу, но не позднее чем за три дня о каждой кандидатуре ставит в известность чекистов. Если ГПУ возражает, вопрос о приеме человека на службу решается коллегией НКИД. Некоторые сотрудники подбирались только при участии чекистов: заведующий дипкурьерской службой, заведующий столом личного состава, заведующий учетом сотрудников иностранных миссий, главный комендант помещения Наркомата иностранных дел.

Обговорили вопрос об аресте иностранцев: «В случае ареста того или иного сотрудника иностранных миссий ГПУ по требованию НКИД обязано представить обвинительное заключение и по возможности материал, послуживший причиной ареста того или иного иностранца».

Особо выделили вопрос о выезде за границу: «Решение коллегии НКИД о посылке того или иного сотрудника за границу — без уведомления соответствующего сотрудника о предстоящей командировке — сообщается предварительно ГПУ. В случае отвода со стороны ГПУ окончательно решает коллегия НКИД. В каждом отдельном случае отвод ГПУ должен быть мотивированным».

В последующие годы эта ситуация только ухудшилась. Спецслужбы могли сломать карьеру любому дипломату, если решали, что ему «нецелесообразно» выезжать за границу. Даже руководители наркомата, а затем Министерства иностранных дел могли только гадать, чем не угодил «соседям» тот или иной человек…

Это была не первая и не последняя договоренность, которая просуществовала недолго. Ведомство госбезопасности всё равно считало своим долгом контролировать Наркомат иностранных дел и особенно влиять на кадры.

Полпреды ощущали, что находятся под постоянным контролем, и всегда ожидали какой-нибудь пакости со стороны резидента. И позже резиденты бдительно следили за послами и обо всех промахах докладывали в Москву, поэтому послы тихо ненавидели и боялись своих помощников-разведчиков.

Но Александра Михайловна Коллонтай чувствовала себя достаточно уверенно. К тому же с Менжинским они были давно знакомы. В первом советском правительстве, где она была наркомом, Вячеслав Рудольфович получил пост заместителя наркома финансов.

Коллонтай, войдя в его кабинет, полушутя, но весьма уверенным тоном, не оставлявшим сомнений в решимости добиться своего, заявила:

— Я не уйду отсюда, пока вы, Вячеслав Рудольфович, не выпустите шофера норвежского посланника.

Менжинский убеждал ее, что норвежцы ведут «нехорошую работу» — не для себя, конечно, а для Англии, что есть «доказательства» насчет шофера. Разговор шел один на один. И Коллонтай разгорячилась:

— Речь идет о признании нас Норвегией де-юре, а вы арестовываете какого-то шофера! Не учитываете большую политику.

Менжинский при Коллонтай вызвал начальника контрразведки Артузова. Велел еще раз проверить дело.

Артур Христианович Артузов (настоящая фамилия — Фра-учи) — один из самых известных чекистов. Он родился в семье сыровара, эмигранта из Швейцарии. В советских анкетах называл себя то швейцарцем, то итальянцем. Артур Фраучи прекрасно пел, у него был сильный тенор, он участвовал в любительских спектаклях. Но его тянуло не к искусству, а к политике. В январе 1919 года Артузова взяли в ВЧК, в июле 1922 года утвердили начальником важнейшего контрразведывательного отдела.

На Лубянке каждый иностранец априори считался разведчиком, поэтому и был арестован ни к чему не причастный посольский водитель. Контрразведчики Артузова демонстрировали масштабную борьбу с иностранцами, пренебрегая возражениями хозяйственников, которые дорожили работавшими в России специалистами и иностранными концессиями. Леонид Красин, покровительствовавший Александре Коллонтай, пытался после революции наладить торговые отношения Советской России с внешним миром.