– Нет, – возразила Хилари.

– Принеси.

Смайли плеснул ей виски, она глотнула.

– А что, по замыслу Кирова, должен был делать Отто среди эмигрантов?

– Кирову требовалась легенда, – ответила Конни. – Ему нужна была легенда для девушки.

Смайли ничем не выдал, что слышал эту фразу от Тоби Эстерхейзи всего несколько часов назад. Четыре года назад Олег Киров нуждался в легенде, повторила Конни. Точно так же, как Песочник – если верить Тоби и генералу, задумался Смайли, – жаждет иметь легенду сегодня. Кирову требовалась легенда для женщины‑агента, дабы внедрить ее во Францию. В этом суть, подвела итог Конни. Киров об этом, конечно, не докладывал – он представил все иначе. По его словам, Москва якобы издала секретную инструкцию, которую разослали во все посольства и в которой сказано, что при определенных обстоятельствах разрозненные русские семьи могут воссоединиться за границей. Стоит только найти достаточно семей желающих, значилось в инструкции, как Москва объявит об этом во всеуслышание и тем самым выправит международное представление о позиции Советского Союза в области прав человека. В идеале им хотелось бы, чтобы воссоединялись семьи, вызывающие сострадание: скажем, дочери живут в России, а родители на Западе; одинокие девушки брачного возраста. «Необходимо соблюдать секретность, – предупредил Киров, – пока не наберется несколько подходящих, – только представьте себе, какой поднимется вой, – наставлял Киров, если все это преждевременно выплывет!»

– Рыжий Боров так плохо сделал свой заход, – прокомментировала Конни, – что Отто вынужден был отклонить его предложение просто из‑за неправдоподобия: слишком все это нелепо, слишком скрытно – тайные списки, что за глупости! Почему Киров не обратится непосредственно к эмигрантским организациям и не заставит их дать клятву хранить сие в тайне? Зачем использовать человека совсем стороннего для выполнения грязной работы? По мере того как Лейпциг подкусывал Кирова, тот все больше выходил из себя «Не дело Лейпцигу высмеивать тайные указания Москвы», – рассердился и начал кричать Киров. Каким‑то образом Конни нашла в себе силы крикнуть или по крайней мере повысить голос, шевелить губами уже не так устало, произнося слова с гортанной интонацией, какая, по ее мнению, присутствовала в речи Кирова. «Где ваше чувство сострадания? – воскликнул тот. – Неужели вы не хотите помочь людям? Почему вы издеваетесь над гуманной инициативой только потому, что она исходит из России!» Киров поведал Отто, что и сам пробовал поговорить с некоторыми семьями, но обнаружил полнейшее недоверие и никуда не продвинулся. Он принялся давить на Лейпцига – сначала используя их личные отношения: «Неужели вы не хотите помочь моей карьере?», а когда это окончилось безрезультатно, намекнул, что коль скоро Лейпциг уже поставлял посольству тайную информацию за деньги, разумнее продолжить взаимовыгодное сотрудничество, а не то западногерманские власти ненароком узнают об этом и вышвырнут его из Гамбурга да и вообще из Германии. И наконец, – перевела дыхание Конни, – Киров предложил деньги, и вот тут‑то и таился главный сюрприз.

За каждое успешное воссоединение семьи – десять тысяч долларов США, – провозгласила она. – За каждого подходящего кандидата, вне зависимости от того, произойдет воссоединение или нет, – тысяча долларов США на руки. Наличными.

– Услыхав такое, – опять усмехнулась Конни, – на пятом этаже, конечно, решили, что Киров не в своем уме, и велели немедленно прекратить это дело.