– Услыхав такое, – опять усмехнулась Конни, – на пятом этаже, конечно, решили, что Киров не в своем уме, и велели немедленно прекратить это дело.

– А я тогда только что вернулся с Дальнего Востока, – перебил ее Смайли.

– Вернулись, мой дорогой, как бедный король Ричард из крестового похода! – воскликнула Конни. – И обнаружили, что крестьяне взбунтовались, а ваш мерзкий братец уже на троне. Поделом вам. – Она громко зевнула. – Дело отправили в мусорную корзину, – объявила она. – Немецкая полиция потребовала, чтобы французы выдворили Лейпцига, мы вполне могли бы уговорить их и помешать этому, но мы ничего не предприняли. Никаких ловушек, никаких дивидендов, никаких подслушиваний. Все отменила.

– А как ко всему этому отнесся Владимир? – Смайли так удивился, будто впервые об этом слышал.

Конни с трудом открыла глаза.

– К чему – этому?

– К тому, что все отменили.

– О, взбесился от ярости, а как же иначе? От ярости, от ярости. Намекнул, что мы упускаем возможность забить самую крупную дичь века. Поклялся, что продолжит войну другими средствами.

– Забить какую дичь?

Она не расслышала вопроса.

– В этой войне, Джордж, теперь уже не стреляют. – Она вновь прикрыла глаза. – В этом‑то вся и беда. Она серенькая. Полуангелы сражаются с полудьяволами. Никто не знает, где линия фронта. Никакого пиф‑паф.

Перед мысленным взором Смайли снова всплыл гостиничный номер с клетчатыми обоями и два черных пальто рядом и голос Владимира, умолявшего возобновить расследование: «Макс, выслушайте нас еще раз, послушайте, что произошло с тех пор, как вы приказали все прекратить!» Они прилетели из Парижа на свои деньги, так как Финансовый отдел, по приказу Эндерби, перестал давать средства на это дело. «Вчера поздно вечером Киров вызвал Отто к себе на квартиру. Произошла еще одна встреча между Отто и Кировым. Киров напился и наговорил поразительных вещей!»

Смайли увидел свой старый кабинет в Цирке – за его столом тогда уже восседал Эндерби. Было это в тот же день, всего несколькими часами позже.

– Похоже, это последний рывок маленького Отто, дабы избежать лап гуннов, – равнодушно бросил Эндерби, выслушав Смайли. – За что они так преследуют его – за воровство или за изнасилование?

– За мошенничество, – безнадежно отозвался Смайли, и это было печальной правдой.

Конни что‑то напевала себе под нос. Попыталась сочинить песенку, потом шуточное стихотворение. Она хотела выпить еще, но Хилари отобрала у нее стакан.

– Я хочу, чтобы вы ушли. – Хилари глядела прямо в лицо Смайли.

Не вставая с диванчика, Смайли подался вперед и задал свой последний вопрос. Казалось, он спросил нехотя, даже с каким‑то отвращением. Мягкое лицо его сделалось жестким, и тем не менее он очень мучился, решившись на такой шаг.

– Помните то, что рассказывал нам Владимир, Кон? То, чем мы ни с кем никогда не делились? Запрятали поглубже в памяти, как свое личное сокровище? Что у Карлы была любовница, женщина, которую он любил?

– Его Энн, – вяло произнесла она.

– Что во всем мире он дорожил только ею единственной, что она толкала его на безумства?

Голова Конни медленно поднялась, и он увидел, как разгладилось ее лицо, – он заговорил живее, энергичнее.

– Как слух этот разошелся по Московскому Центру, среди людей посвященных? О создании Карлы, его творении, Кон? Как он нашел ее во время войны, когда она бродила ребенком по сожженной деревне? Подобрал, воспитал, полюбил?

Смайли, наблюдая за Конни, уловил, как, несмотря на выпитое виски, несмотря на смертельную усталость, она в последний раз пришла в возбуждение, словно последняя капля выкатилась из бутылки, и лицо ее медленно засветилось.